Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

Для следующего посева не хватает или совсем нет семян, мало лошадей и сельскохозяйственных орудий, нет транспортных средств, а украинские зернохранилища либо захватывают немцы, либо сжигают сами крестьяне, чтобы не дать им попасть в руки врага. В Сибири припасы по той или иной причине задерживаются. Мы слишком долго верили всем гнусным неблагожелательным россказням, которые исходят из России, созданным специально для того, чтобы отравить наш разум и посеять вражду. Другими словами, мы верили именно тому, чего хотели немцы. Но, какими бы огромными ни были наши разногласия с большинством русского народа, дети всюду остаются детьми. В конце концов, нам придется помогать русским детям так же щедро, как и детям других стран.

Глава 27

Упадок церкви

Я всегда представляла себе Россию «святой Русью» и была удивлена, приехав туда и обнаружив ее столь явно безбожной. Часовни торчали на улицах черные, забытые и неосвещенные. Церкви по большей части были тихими и пустыми. Я ожидала, что с революцией придут огромные религиозные перемены, но обнаруженное мной было совершенно всеобъемлющим и внезапным. Год назад мало кто проходил мимо церкви не перекрестившись – ни солдаты, ни извозчики. Теперь лишь изредка кто-то из толпы производит этот жест уважения – рассеянно, словно старый придворный, кланяющийся умершему королю.

К счастью, какие бы перемены ни произошли, церкви останутся выразительной частью русского пейзажа. Выглядывая в окно в Москве, я думала, что едва ли имеет значение, заходят ли люди внутрь церквей: духовное вдохновение невозможно не получить, даже любуясь на них снаружи. В Москве изысканнейшие панорамы – плоские крыши красочных русских жилищ перемежаются высокими золотыми шпилями и зелено-синими куполами с тонкими крестами. Москва полна церквей, как и вся Россия. На Кавказе путешественник внезапно натыкается на драгоценную церквушку цвета слоновой кости и с синей крышей, укрывшуюся среди вечнозеленых темных деревьев…

А вот колокола не поддаются описанию. Иногда издалека доносится тихий сладкий звон, слабое серебристое звяканье; иногда кажется, будто колокола всего мира звонят одновременно в великой варварской симфонии.

Русские глубоко религиозны, как ирландцы или итальянцы, и они всегда будут религиозными. Но вся церковь сегодня в их сознании связана с царем и старым режимом и, естественно, абсолютно дискредитирована. Когда-то батюшка-царь был священен; теперь он всего лишь бедный изгнанник, все слабости которого на виду, и народ разочарован. Самодержавие было неотъемлемой частью старой религии. Когда русская церковь произвела таких монстров, как Распутин, Илиодор и епископ Питирим[263], она достигла высшей степени разложения и прогнила до основания. И как монархия она рухнула и исчезла без борьбы при первом же крепком ударе; от нее осталась только внешняя оболочка. И массы, простой мистический народ, направили свой пыл в революционный энтузиазм, в идею мировой свободы и интернационализма.

Интеллигенты всегда были в значительной степени атеистами. Нынешнее отпадение от церкви затронуло крестьян, но они не испытывают к ней сильной ненависти. На толкучках я скупала старые иконы и развесила их по своей комнате. Почти всем моим посетителям было что о них сказать. Интеллигенты смеялись над моей «набожностью». Рабочие оказывались озадачены и недовольны. Я объясняла, что иконы очень красивы – интересны с точки зрения искусства. «Они не могут казаться нам красивыми, – восклицали они. – Слепая вера принесла нам слишком много горя». В старые времена человек нес икону и когда шел убивать, и когда шел благословлять.

Я разговаривала с людьми из ИМКА[264], которые провели много месяцев, путешествуя по всей России. Все они говорили мне одно и то же. Старая православная церковь мертва. По их мнению, это во многом связано с тем, что она предлагала так мало и требовала так много. Как недавно заметил Диллон: «Она (церковь) была просто музеем литургических древностей. Ничто живительное никогда не наполняло это закостенелое тело, ибо Византия была бессильна дать то, чем не обладала»[265]. Представители ИМКА не теряют надежды. Они верят, что более благотворное, более человечное учреждение будет построено на ее месте – стоит только подождать.

В декабре в Петрограде я стала свидетельницей случая, который иллюстрирует новое, несколько комичное негодование народа из-за высокомерия священников. Однажды утром я ехала в трамвае, когда в него вошел священник. Он отказался платить за проезд, заявив, что он человек Божий и поэтому освобожден от платы. Пассажиры тут же разволновались. В основном это были крестьяне, и они начали горячо спорить. Человек Божий, утверждали они, ничем не отличается от любого другого – после революции все равны. Но священник упрямился и согласился заплатить только после того, как его пригрозили отправить в Революционный трибунал.

После Февральской революции священники присутствовали на похоронах, но разрыв между церковью и народом быстро увеличивался. В самых важных случаях, таких как знаменитые красные похороны, священников не было, и обрядов не проводили. Я никогда не забуду угрожающие враждебные взгляды, которые на нас бросали, когда мы проходили по Кремлю на следующий день после похорон. Красногвардейцы провели нас, чтобы мы могли составить правильное представление о разрушениях. Священники были настолько разгневаны поражением юнкеров, что даже отказывались говорить, но они были бессильны. У меня было впечатление, что, будь власть у них, а не у масс, месть и кровопролитие были бы ужасными.

В русской церкви заметно много следов язычества. Церковь старалась бороться с этим, очищая то, что не могла искоренить, обращая в свою пользу любое сходство имен или символов. Это объясняет распространенное почитание змееборцев Св. Георгия и Св. Димитрия и праздничную песнь в честь Св. Иоанна, которая гласит: «Иван да Марья на горе купались; где Иван купался, берег колыхался; где Марья купалась – трава расстилалась!» Священные деревья и таинственные родники были посвящены святым и очищены церковными обрядами.

Одним из таких языческих обычаев было ежегодное освящение Невы. В январе этого года Нева осталась неосвященной. Я видела все это унылое представление.

Там было полдюжины священников и около двадцати старых крестьян. Они собрались в Исаакиевском соборе и, как следует попев и воскурив ладан, вышли из больших ворот и спустились по широким ступеням. Только что поднялась небольшая метель. Улицы были по колено в снегу, и мы то и дело натыкались на сугробы. Пройдя около трех кварталов, священники остановились, покропили святой водой и помахали кадилами. Затем они прошли по кругу, посмотрели на свою немногочисленную паству, издали глубокие разочарованные вздохи и отправились обратно к собору. Крестьяне, не говоря ни слова, разошлись.

В Петрограде никому не было до этого никакого дела. Я тщетно пыталась уговорить нескольких русских друзей пойти со мной посмотреть на обряд, но они только смеялись и продолжали свои нескончаемые споры.

Русские священники никогда не