Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

соответствовали моему представлению об обычных лицах духовного звания. Однажды я видела, как двое из них весело смеялись, пока старые крестьяне склоняли головы к каменному полу во время обедни. У них часто были подлые, злые лица, они были крайне распущенными и не пользовались уважением своей паствы. Один старый священник, который провел много времени на фронте, обожал рассказывать откровенно раблезианские истории. Этим немногим остававшимся на фронте священникам, как я с удивлением узнала, солдаты приказывали молиться не только за них самих, но и за лошадей, и за дезертиров.

Такой надзор за молитвами всегда был принят в России. Пьяных священников будили пинками и заставляли молиться за умирающего или совершать обряд бракосочетания. Какие странные заступники перед Богом!

Церковный закон обязывал священников жениться, но монахи соблюдали безбрачие.

Никто из них, казалось, не считал, что чистота сродни праведности; многие не мылись вообще. Деревенские священники, всегда отчаянно бедные, представляли собой отвратительное зрелище; когда они шли, бормоча что-то в свои спутанные бороды, их длинные грязные рясы волочились по тротуару, а полдюжины оборванных детей цеплялись за руки. Единственным общим отличительным признаком было то, что ни священники, ни монахи не любили работать. Большие богатые владения церкви большевики конфисковали и передали крестьянам. Монахам предлагалось остаться, если они пообещают работать наравне со всеми. Большинство из них с негодованием отказались. Однако некоторые из молодых монахов покинули церковь и устроились на различные должности при новом правительстве. Госпожа Коллонтай, народный комиссар государственного призрения, рассказала мне, что несколько бывших монахов работают в ее ведомстве. Некоторые, как я знаю, стали учителями. Судьба большинства рядовых священников неизвестна. Конечно, некоторые из них продолжают окормлять остатки своей паствы.

Никто, даже наиболее набожные, не может жалеть о внезапном падении русской церкви. Что бы ни было построено на ее месте, оно должно быть лучше, прочнее и благотворнее, даже если не будет столь живописным и полуязыческим.

Глава 28

Всякая всячина революции

Множество мелких случаев, приключившихся со мной в России, не имеют особого значения сами по себе, но, собранные вместе, могут дать читателю больше атмосферы, чем преднамеренная попытка создания картины. Теперь, когда я снова дома и в основном должна полагаться на сообщения, рассылаемые из Берлина и Вены, которые призваны настроить нас против России, или из статей моих коллег, сделавших своим призванием написание сенсационных историй, кажется справедливым рассказать о собственном опыте и опыте моих друзей в этой якобы жестокой России. Очень жаль, что не все наши корреспонденты так уравновешенны и умны, как г-н Артур Рэнсом [266], чьи депеши появляются в London Daily News, New York Times и New Republic. Г-н Рэнсом[267] – англичанин, который много лет прожил в России и хорошо ее знает; он пишет как наблюдатель, а не за или против какой-либо партии, и это кажется мне единственным разумным поведением для репортера. Его «Письмо американскому народу»[268] содержит самый трезвомыслящий публичный комментарий о политическом положении в России. Он пишет:

Помните, что Германия будет приветствовать любое несоветское правительство в России, и, в свою очередь, оно обязательно будет считать Германию своим защитником.

Помните, что революционное движение в Восточной Европе, не менее чем американский и британский военно-морской флот, составляет неотъемлемую часть союзной блокады Центральных империй.

Если кто-то едет в Россию и обнаруживает, что советское правительство выражает волю народа, совершенно необходимо сказать об этом, независимо от вашего личного отношения к нему.

Если кто-то ожидает найти только кровопролитие, а обнаруживает, что по улицам можно спокойно ходить в шубе, что театры, балет, кинематограф и другие более или менее легкомысленные учреждения продолжают процветать, ваш рассказ может оказаться менее ярким, но вам крайне необходимо упомянуть этот факт. Глупо защищать революцию, утверждая, что кровопролития не было, и столь же глупо настаивать, что улицы залиты кровью. Нужно использовать логику, чтобы понять, какие из самых разнообразных утверждений правдивы. Например, есть внимательный беспристрастный наблюдатель, профессор Альберт Росс[269], который проехал двадцать тысяч миль по России и «ни разу не видел, чтобы кого-то ударили» и «вместо волнения и смятения обнаружил, что привычка все еще властвует над жизнью»[270], и есть предвзятые репортеры вроде Германа Бернштейна[271], которые умудрились повсюду видеть дичайшую неразбериху, убийства и грабежи среди бела дня, сходящие с рельсов вагоны, непогребенных мертвецов и так далее ad infinitum[272]. Никто не может предсказать, что произойдет в России, пока не решится вопрос о новом правительстве, но до настоящего момента действия масс, так долго подвергавшихся жестокому обращению и угнетению, а теперь внезапно получивших свободу, были на удивление мягкими.

Толпа на Невском

Если все, что должно происходить, действительно бы происходило, я думаю, что некоторые из этих событий затронули бы и меня. Я женщина, на вид не очень старая, и я часто путешествовала одна по России. Со мной не произошло ни одного неприятного или скверного случая. За мной следили шпионы, я участвовала в боях, но в первом случае я оказалась на опасной территории, а во втором находилась в центре событий по собственному выбору. Несколько дней назад я с некоторым изумлением прочитала о храбром репортере, который проделал дорогу от Петрограда до Москвы и потом вернулся в Петроград. Тогда я впервые поняла, какой это храбрый поступок. Я делала это много раз, в поездах, забитых голодными солдатами. Однажды я попыталась разделить свои бутерброды с одним из них. Он всю ночь простоял в проходе и выглядел усталым и несчастным. Он отказался от еды.

– Кушайте сами, товарищ, – сказал он, – мы еще нескоро доедем.

Журналистка из Сан-Франциско[273], которая была в России и возвращалась домой вместе со мной, часто с возмущением отмечала, как преувеличивают условия в России. Она рассказала забавную историю о встрече с казаком вскоре после ее прибытия в петроградскую гостиницу «Астория». Она была наслышана о жестокости казаков, поэтому встревожилась, когда однажды вечером в ее дверь резко постучал высокий красивый казак. Когда она открыла, он вошел в номер, закрыл дверь, поклонился и вынул из кармана зеленый пояс. Мисс Б. узнала свой пояс и сразу поняла, что, должно быть, уронила его по пути на ужин или обратно. Она хотела поблагодарить казака, но не говорила по-русски или по-немецки. Ей пришло в голову, что многие русские говорят по-французски. Она немного знала французский. «Merci, pour-cette», – пробормотала она, беря пояс и указывая на свою талию. Казак подошел ближе, коснулся ее платья и улыбнулся. «А, – заметил он на безупречном английском. – Я понял, вы не носите корсета». Затем он вежливо добавил: «Это очень интересно. Спокойной ночи, мадемуазель».