Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

– Как полиция узнала, что он в здании?

– Прямо через дорогу была цветочная лавка. Две девушки, которые там работали, увидели, как мужчина вошел со свертком, и сообщили об этом в полицию. И это было очень подло с их стороны, – добавил он, – потому что мы часто покупали цветы в их лавке. После этого мы были его постоянными клиентами, пока он внезапно не исчез. Я гадал, что с ним сталось, пока однажды меня не позвали к телефону. «Я понимаю, – сказал голос, – что вы вели дела с одним человеком… Ну… мы вытеснили его с рынка. У нас есть детективы, и мы знаем его клиентов. Если вы хотите немного хорошей муки, мы можем доставить ее вам в среду в три часа дня». Я согласился.

В среду утром меня снова вызвали к телефону. «Вы лучше сами приезжайте за мукой», – сказал человек на другом конце провода. «Ни за что, – ответил я. – Я знаю закон. Вы думаете, я хочу получить штраф?» Видите ли, в Германии сейчас действует закон, по которому штрафуют того, кто доставляет товар, а у покупателя его просто конфискуют.

Так или иначе, в три часа подъехал фургон с двумя солдатами и огромным мешком муки. Поскольку они были в форме, никто не обратил на них ни малейшего внимания. Самое смешное, что они не были солдатами, а просто надели форму поверх одежды. Это было частью игры.

После того как они ушли, зашла девушка и предъявила счет. Сверху не было имени, только сумма в середине пустой страницы. Мы оплатили счет и попрятали муку по всему дому на случай обыска. Бóльшую часть спрятали на чердаке под стопкой бумаг, а в ларе оставили лишь немного.

Вот так делают покупки обеспеченные немцы.

Мы хотели узнать, как справляются бедняки. Врач, похоже, этого толком не знал.

– Если им не хватает еды, они воруют, – резюмировал он с некоторым презрением.

– Почему вы так думаете? – спросила мисс Битти, у которой веры в человечество больше, чем у врача.

– Да я сам это видел. Моя дочурка начала выглядеть изможденной. Я сказал жене: «Бьюсь об заклад, что няня ест ее еду». После этого она кушала с нами в столовой, и ей сразу стало лучше.

Генералу, у которого золотое сердце, перестал нравиться этот разговор; он начал его беспокоить.

– Послушайте, – сказал он. – Вы что, недокармливали эту девчонку?

Врач покраснел.

– Кому когда-либо удавалось накормить немецкую служанку? – вырвалось у него. – Они едят как лошади.

– Думаете ли вы, что массы неспокойны? И что будет революция?

– Я не знаю, – неопределенно сказал он. – Я не поддерживал с ними связь; на самом деле я никогда не говорил с ними об этом.

Он заверил нас, что рассказы о существовании в Германии бумажной одежды, которую нужно стирать особым образом, чтобы она не растворилась, правдивы, но хлеб, по его словам, не содержит древесины, «потому что я очень хорошо пережевываю и никогда этого не замечал».

– А что написано в вашем паспорте? – спросил один из присутствующих.

Доктор улыбнулся.

– Там написано «без возвращения», и я этим вполне доволен.

Пришел стюард, выключил свет, и мы все отправились по длинному коридору спать.

Я встала довольно рано и пошла работать. Я была в библиотеке, выстукивая эту историю на пишущей машинке, когда появился врач.

– Кстати, – начал он немного воинственно, – я хотел бы поговорить с вами о вчерашнем вечере. Мне придется попросить вас не упоминать ничего из того, что я сказал.

– У вас это вряд ли получится, – ответила я, – ведь вам с самого начала сообщили, что мы газетные репортеры в поисках новостей.

– Я не хочу, чтобы упоминалось мое имя, – сказал он. – У меня слишком много интересов в Германии, чтобы их портили такие пустяки.

Я обещала не упоминать его имя и не хочу посягать на его интересы, но, возможно, его в любом случае простят. Как вы помните, он сказал, что не делал кайзеру больно.

Глава 31

Приключения большевистского курьера

Я возвращалась из Петрограда в Стокгольм в качестве большевистского курьера. Вот как это случилось. Я очень беспокоилась о своих бумагах. Однажды, когда я проезжала через Финляндию, бóльшую часть моего багажа конфисковали. Я не хотела, чтобы это повторилось, поэтому пошла к помощнику народного комиссара иностранных дел Залкинду и спросила, как мне избежать повторения подобного опыта. Он на мгновение задумался, улыбнулся и сказал:

– Что ж, я сделаю вас курьером советского правительства.

Я понятия не имела, что это значит – когда тебя считают большевичкой за пределами России. Доктор Залкинд – проницательный человек. Иногда я думаю, что он посчитал это поучительным опытом для репортера – и не ошибся.

Накануне отъезда я отправила свой багаж в Народный комиссариат иностранных дел. Трое старых слуг, которые много лет служили при царе и по-прежнему носили ту же старую форму, стояли навытяжку, готовые провести обряд. Один держал горящую свечку, другой – длинные палочки сургуча, а третий – официальную печать, которая всегда была при нем, пока он был на работе, а ночью покоилась в огромном сейфе.

Они вели себя очень торжественно и не меняли выражения лиц, пока обклеивали весь мой прежде незначительный багаж большими белыми карточками, на которых черными буквами возвещалось, что я собираюсь отправиться в expédition ofifciel; обращались они со мной со всем почтением, подобающим посланнику Его Императорского Величества. Только солдаты и матросы, болтавшиеся по зданию, заглядывали в дверь и широко улыбались.

Когда обряд закончился, я пошла попрощаться с Залкиндом, и он дал мне удостоверение курьера и письмо к большевистскому посланнику в Стокгольме.

– Вы можете рассказать ему, что увидите по дороге, если это будет увлекательно, – сказал он.

– Вы ожидаете, что что-то произойдет? – спросила я.

– Ну Красная гвардия все еще у власти[292], но мы не уверены, как долго они смогут продержаться. В любом случае будьте внимательны.

Не успела я удобно расположить багаж в купе, как поезд остановился в Белоострове, прямо на границе с Финляндией – всего в часе езды от Петрограда. Повсюду стояли большевистские войска. Они проверили мои паспорта, сочли меня другом и едва взглянули на мои вещи, гордо выставляющие напоказ огромные красные печати Рабоче-крестьянского правительства.

Поездка прошла без происшествий, пока мы не достигли Таммерфорса[293]. Здесь рота моряков, прибывших на помощь Красной гвардии, оказалась арестована Белой гвардией, и теперь мрачных матросов уводили[294]. Я пожалела, что это был мой последний взгляд на предприимчивых кронштадтских матросов, ведь именно они больше, чем какая-либо другая группа, будоражили наше воображение во время пролетарской диктатуры.

Мой поезд оказался последним, который пропустили. В Стокгольме я узнала, что кронштадтских матросов расстреляли.