Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

Он надменно выпрямился:

– Либкнехт! – воскликнул он с изумлением. – Да ведь он социалист!

– Тем не менее, – спокойно продолжала я, – у него хватает смелости на непопулярный поступок, а это больше, чем может сделать любой немецкий офицер.

Он побагровел.

– Мадемуазель, – сказал он угрюмо, – я никогда не забуду, что вы назвали Либкнехта более храбрым, чем любой немецкий офицер. – Повисла долгая пауза. – Я никогда не забуду… – он колебался, – потому что, возможно, это правда. – Я много страдал, – продолжил он. – Месяц назад я приехал сюда, чтобы оправиться от раны, и впервые после начала войны смог читать американские газеты. Я думал о многом, и я думал о России. Я бы боролся до конца против Англии, но я не сделаю ни шагу против России. Когда мы сражаемся с Англией, мы сражаемся с равным противником…

Я вернулась к теме Америки:

– Что вы вынесли из американских газет?

– Там много лжи, – сказал он, – и одна великая правда.

– А именно?

– Что с политикой германского правительства что‐то не в порядке. – Он обратился к воспоминаниям: – Мой отец очень богатый человек. Он купил мне место в блестящем кавалерийском полку. Я верил в партию войны. Но теперь я изменился. Я ненавижу эту партию. Они опозорили мой народ. Я ненавижу своих правителей; я особенно ненавижу кронпринца[289]. Но что я могу сделать? Я не верю в это ваше «братство всех людей». Мне неуютно с оборванцами… Мне некуда деться. Ваш президент сказал великую правду. Он сказал, что немецкий народ не так уж плох… Ах, да, это правда, мы не плохие, и это нас мучает…

– Если вы вернетесь, – спросила я, – и скажете, что не будете участвовать в наступлении на Россию, что произойдет?

– Если я вернусь, в любом случае может произойти только одно: меня расстреляют в течение двадцати четырех часов.

Я смотрела на своего молодого врага, вытянувшегося передо мной. Для него и правда не было никакой надежды. Он уже был опозорен. Он высказался, и выхода не было. С другой стороны, он не мог представить себя в рядах революционеров. Он был потерянной душой. Единственное, что ему оставалось, – это небытие в каком-нибудь гостиничном номере.

– И это нас мучает… – снова пробормотал он в некотором смятении, закрыл дверь и, спотыкаясь, спустился по узкой лестнице.

Глава 30

Покупки в Германии

– В Германии за деньги можно купить все, – категорично заявила американка, только что приехавшая из Берлина.

Мы все сидели в музыкальной комнате пьяно шатавшегося лайнера «Бергенсфьорд»[290] где-то между Норвегией и Нью-Йорком. Эта женщина и ее сын выглядели такими здоровыми и обеспеченными, что мы не могли не задаться вопросом, как им это удавалось в стране, где, как мы были вполне уверены, мужчины голодали. Потом кто-то рискнул спросить. И таков был ее ответ.

Мы полагали, что действительно сможем что-то узнать о спекуляции продовольствием и взяточничестве, столь обычных для всех воюющих стран, и начали забрасывать ее вопросами, но она ушла в себя и отвечала так загадочно, что мы в конце концов отчаялись и оставили ее в покое. Я привожу отрывки нашего разговора.

– Как вам удалось так долго задержаться в Германии после начала войны, особенно после того, как в нее вступили Соединенные Штаты?

– Ну мой муж умер, и мне не хотелось путешествовать.

– У вас были какие-то трудности с выездом?

– Почему должны были быть?

– Вы могли что-то видеть…

– Они понимают, что я не интересуюсь политикой; всю свою жизнь я не интересовалась политикой.

– Вас не досматривали?

– Да, один раз досмотрели. Это было очень неловко; меня заставили раздеться…

– Вас досматривали с пристрастием?

– Конечно, нет. Я никогда о таком не слышала!

Вошел стюард и раздал бланки деклараций, которые нужно было заполнить до прибытия в гавань Нью-Йорка.

– Я в замешательстве, – пожаловалась дама из Берлина. – Я не знаю, что у меня в чемоданах.

– Как это?

– Их паковала моя горничная.

Мы попробовали новый подход.

– Вы видели много страданий в Германии среди женщин и детей? Мы так понимаем, что детская смертность очень высока.

– О, я так не думаю. О людях очень хорошо заботятся. Мой сын получал достаточно молока.

– Сколько вам пришлось заплатить?

– Очень много.

– Правда ли, что в Германии нет жиров?

– Да, я заплатила сто пятьдесят марок за гуся – просто чтобы получить жир.

– И вы говорите, что вам всегда хватало еды и хлеба?

– Да, за деньги можно было достать что угодно – были способы. Когда мы узнали, что уезжаем, съели свои припасы до последней крошки.

– Считаете ли вы, что в Германии будет революция?

– Я не интересуюсь политикой.

Мы оставили ее и пошли в курительную комнату, где нашли дантиста самого кайзера[291]. По кораблю ходили слухи, что он выехал из Германии по особому паспорту, подписанному императором, а другие утверждали, что за последние несколько месяцев его величество нанес ему девять визитов.

Пассажиры из союзных стран ходили взад и вперед по палубе, высказывая самые странные предположения о том, что они сделали бы на его месте. Один тихий религиозный юноша внезапно разразился гневом: по его мнению, дантист упустил прекрасную возможность, о которой он молился каждую ночь.

– Я думаю, он был подлым трусом! – воскликнул он. – У него ведь так легко могла дернуться рука…

За столом, к которому нас пригласили, собралась любопытная компания. Двое американцев, один – пытливый и практичный генеральный консул из маленькой нейтральной страны, другой – генерал армии Соединенных Штатов, русский князь, все еще не расставшийся со своим титулом, журналистка из Сан-Франциско Бесси Битти, я… и дантист кайзера.

Мы завели разговор о спекуляции продовольствием в России. Кто-то сказал, что это происходит одинаково во всех странах.

– Даже в Германии, – заметил дантист кайзера.

С этого момента он завладел нашим вниманием.

Врач был американцем. Он много лет прожил в Германии. Его пациентами были исключительно придворные и высшие офицеры. Он сказал, что ему отдавали честь, когда он ездил по Берлину на своем автомобиле.

– Доктор, – сказал один из мужчин, – надеюсь, вы делали кайзеру больно.

Врач слегка покраснел и медленно ответил – возможно, движимый профессиональной гордостью.

– Не-е-ет, – сказал он. – Не делал.

Мы начали обсуждать положение с продовольствием.

– Всегда легко достать еду, если у тебя есть деньги, – сказал доктор.

– Расскажите нам, как вам это удавалось со всеми тамошними строгими правилами и регламентами, – попросила я.

– Существовала налаженная система. Консьержи многоквартирных домов были в сговоре со спекулянтами и держали нас в курсе. Приведу пример.

Однажды утром к нам за завтраком пришла горничная и сказала: «Там внизу мужчина, который что-то продает». Мы велели ей отправить его наверх. Войдя, он показал нам большой окорок и сказал, что сошел с поезда, не доехав до Берлина, и пошел в город пешком, чтобы разминуться со стражей. Пока он рассказывал нам свою историю, вошел консьерж и взволнованно сообщил, что идет полиция. Мы