Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

Рядом со Смольным институтом был вербовочный пункт. Именно здесь я завела первых подруг среди женщин-солдат. Невысокая коренастая девушка с коротко остриженными черными волосами неловко стояла, держа в руках большую винтовку с длинным штыком. Смотрела она на меня воинственно.

– Stoi! Что вам нужно? – спросила она.

Я решила, что она, должно быть, стоит в карауле, и объяснила ей свою цель.

В вестибюле на табуретках сидели полдюжины девушек. Наряды у них были престранные: на одной были танцевальные туфли и легкомысленный лиф, на другой – туфли на высоком французском каблуке, а на третьей – коричневые туфли на пуговицах и зеленые чулки; единственной общей чертой были короткие волосы и мужские штаны.

Они напоминали хористок комической оперы на разных этапах нанесения грима. Они все сразу заговорили со мной, как это принято в России. «Кто вы?» «Вы англичанка или американка?» «Вы запишетесь в полк?»

Очень интеллигентная милая девушка по имени Вера, которая была в тот день дежурной, вышла и пригласила меня в свой кабинет. После этого я часто возвращалась и обедала с ней. Она была начитанной и говорила на пяти языках. Единственное, что мне не нравилось, – ее привычка беспрерывно отдавать честь, но поскольку она была старшей по званию, она не могла отдавать честь никому, кроме меня. Мне показалось это очень забавным: я приехала из Франции, где к военным корреспондентам не относятся словно к главнокомандующим.

Вера объяснила разнообразие обуви. Она сказала, что они заказали сапоги, но на этом дело и остановилось. Причина оказалась проста: не было кожи. Первые доброволицы батальона смерти получили сапоги, шинели и все необходимое; все прочие «просто ждали», как это принято в России.

Именно этот батальон смерти принял участие в последнем русском наступлении. В бою участвовали двести пятьдесят человек; шесть погибли, тридцать получили ранения. Это был их последний и единственный бой, если не считать девушек, которых привезли в Зимний дворец в день его падения[215]. И они сдались до того, как хоть одну из них ранили.

Я очень тщательно собирала эти статистические данные и сверяла их с надежными источниками. Я приложила большие усилия, потому что сначала они показались мне невероятными: создавалось впечатление, что движение гораздо масштабнее. Во всей России на вербовочных пунктах было собрано менее трех тысяч женщин. Интересно отметить, что впоследствии в Красногвардейской армии[216] их оказалось гораздо больше.

Женщины-солдаты перед Зимним дворцом

Русские женщины всегда воевали в армии. По моему мнению, главной причиной неудачи женского полка было обособление. В России всегда будут женщины-военнослужащие, но они должны сражаться бок о бок с мужчинами, а не как отдельный пол. Сама Бочкарёва воевала несколько лет, прежде чем организовала батальон смерти по инициативе Керенского и Родзянко[217].

Когда Советы официально установили контроль над правительством, женщин-военнослужащих отправили в отпуск на два месяца. Большинству из них приказали вернуться домой и надеть женскую одежду, поскольку их считали врагами революции. С обеих сторон было много недопонимания.

Я столкнулась со странным случаем. Я слышала, что с некоторыми девушками в ночь падения Зимнего дворца обошлись жестоко. Я в это не верила, но хотела убедиться. После долгих поисков я обнаружила, что одна девушка действительно пострадала и лежала в больнице. А другая[218] покончила с собой, потому что «разочаровалась в своих идеалах». Я получила адрес пострадавшей девушки и пошла ее навестить.

Она жила с подругой в одном из больших, похожих на амбары, пустующих зданий, которых много в Петрограде. Ее звали Кира Волакеттнова[219]. Она была портнихой и всегда была очень бедна. Во дворе был высокий сугроб, поверх которого валялись мусор и грязь.

Я долго стучала в парадную дверь; никто не ответил. Черный ход был открыт, и я вошла. Услышав шум в одной из комнат, я крикнула, но ответа не получила. Я открыла дверь, и множество испуганных цыплят разбежалось во все стороны. Я обыскала весь этаж, но безрезультатно и, наконец, поднялась на второй. Там, в крошечной комнатке, я нашла Киру и ее подругу Анну Шуб. Анне было семнадцать, она приехала из Могилёва.

Я попросила Киру объяснить, как она была ранена.

– Ну, в ту ночь, когда большевики захватили Зимний дворец и приказали нам расходиться по домам, некоторые из нас очень рассердились, и мы ввязались в спор, – сказала она. – Мы спорили с солдатами Павловского полка. У нас с одним очень большим солдатом случилась ужасная ссора. Мы кричали друг на друга, и в конце концов он так разозлился, что толкнул меня, и я выпала из окна. Потом он побежал вниз, и все остальные солдаты за ним… Большой солдат плакал как ребенок, потому что он сделал мне больно, и он нес меня на руках всю дорогу до больницы и каждый день навещал.

– А сейчас как вам живется? – спросила я. – Как удается добывать достаточно еды?

На мой вопрос ответила Анна Шуб.

– Да ведь красногвардейцы, – сказала она, немного покраснев, – делили с нами свой хлеб, а вчера, – продолжала она гордо, – принесли нам шесть поленьев, и нам весь день было тепло.

– Вы простили большевиков за то, что они вас разоружили? – спросила я Киру.

Анна Шуб перебила меня и взволнованно спросила:

– Почему мы должны их прощать? Это они должны нас простить. Мы работницы, а предатели пытались нас убедить сражаться против народа. Нас одурачили, и мы чуть не сделали это.

– Как это произошло? – спросила я.

Анна полезла под свою койку и достала картонную коробку. Все, что у нее было – эта коробка, одежда на ее плечах и больной воробышек. Воробья она подобрала на улице полузамерзшим. Теперь он прыгал по комнате в поисках крошек и клевал пятна на полу. Анна открыла коробку и достала несколько сложенных бумажек, в том числе две листовки, похожие на те, что ежедневно расклеивали на стенах петроградских зданий. «Почитайте», – сказала она. Они были написаны обычным экстравагантным и красочным языком русских объявлений. Я даю вольный перевод:

Идите с нами во имя павших героев! Идите с нами, осушим слезы и залечим раны России. Защитите ее ценой своих жизней.

Проснитесь и прозрейте, вы, продающие головы своих детей немцам. Скоро, очень скоро вы предпочтете встретить десять немецких штыков, чем одну тигрицу. Мы изливаем на вас наши проклятия. Довольно слов! Пора браться за оружие. Только шквалом огня мы сметем врага с русской земли. Только штыками мы достигнем вечного мира. Вперед на врага! Мы идем умирать вместе с вами[220].

Когда я закончила читать, Анна продолжила свой рассказ.

– Я ушла из дома, – сказала она. – Я оставила все, потому что думала, что бедные солдатики устали после стольких лет войны