Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

напротив Зимнего дворца; архитектура и цвет здания – под стать величайшему дворцу мира. Один из залов, где встречались военнопленные, был чрезвычайно красивым, украшенным панелями красного дерева и старой парчой. Ничто меня так не приводило в уныние, как поведение немецких рядовых-военнопленных на этих встречах. Представители национальных меньшинств Австро-Венгрии были ярыми революционерами; они вели себя примерно так же, как русские: приходили в своей старой одежде и грязных сапогах и совершенно непринужденно садились среди всего этого великолепия. Русские решили, что дворцы принадлежат им, поэтому они должны ими пользоваться, вот и все. Немецкие рядовые – другое дело. Они входили робко, садились на краешек стула и нервно крутили фуражки в своих больших неловких пальцах…

Однажды вечером прусский офицер под ложным предлогом пролез на собрание. Он солгал военнопленным, притворился революционером и был отправлен делегатом. Он сидел, глядя волком на собравшихся, пока его не спросили напрямик о его взглядах. Тогда он признался, что выдавал себя за революционера, поскольку подозревал о том, что здесь происходит. Его выгнали взашей.

Как только он покинул комнату, немецкие рядовые заговорили все разом. Они уверяли, что они за революцию, верят в нее и хотят помочь, чем смогут. Они были против своего правительства, но боялись открыто говорить в присутствии офицера. Они признались, что офицеры в лагере пригрозили им всем расстрелом по возвращении в Германию…

Один из русских наклонился к ним и тихо заговорил.

– Товарищ, – спросил он, – сколько у вас в лагере офицеров?

– Знаете, – ответил солдат, – всего несколько – только трое или четверо.

– Почему бы вам их не убить, товарищ? – продолжал русский ровным голосом.

На мгновение немцы остолбенели. Они смотрели друг на друга в полном изумлении – то ли от ужаса, то ли от того, что эта мысль никогда раньше не приходила им в голову. Наконец один из них заговорил очень медленно, словно каждое слово причиняло ему боль.

– Да, – сказал он, – вы правы. Без этого не обойтись. Если мы их убьем, нам больше не придется их бояться.

Русский говорил ласково, как врач с больным ребенком.

– Вспомните, – успокаивал он их, – мы тоже боялись своих офицеров. И ваши, и наши офицеры поддерживают одинаковую тиранию. Мы больше не боимся своих офицеров. Теперь мы свободны.

Немцы торжественно согласились, но их лица были мертвенно-бледными. Один из них вызвал у русских смешок, когда сказал: «Это правда, что у нас будет революция – но wir mussen orden haben[211]».

На мгновение мне представилась эта упорядоченная механическая основательная неизбежная немецкая революция. Столько-то голов в минуту, никакого снисхождения, никаких компромиссов. Порядок может быть куда страшнее неразберихи. И все же я полагаю, что иначе никак – полная расплата, спокойный окончательный приговор…

До сих пор немецкие социал-демократы в основном разочаровывали. Они не поднялись до уровня, которого от них ожидали другие социалисты. Возможно, это потому, что им столько нужно преодолеть; им надо гораздо дальше идти. И все-таки повсюду видны признаки удачного начала – мятеж на флоте, начавшиеся в Вене и перекинувшиеся на всю Германию забастовки, последние свидетельства волнений в Австрии… Германцы использовали для наступления добровольцев с других фронтов, потому что немецкие офицеры не доверяли бойцам, пропитанным большевистской пропагандой. Немецкие пленные в Пскове помогли Красной гвардии отвоевать город. Жизнь в России их изменила. Однажды я слышала, как австрийский офицер разговаривал с группой пленных: «Как мы можем стоять в стороне, – спросил он их, – и позволять нашему правительству подавлять русскую революцию? Мы устали от войны, но, если мы мужчины, мы должны сражаться вместе с нашими русскими братьями».

Пока шли переговоры в Брест-Литовске, делегаты военнопленных собрались и приняли следующую резолюцию:

Русская революция встала на сторону всех угнетенных наций и классов против всякой тирании и эксплуатации.

Русская революция осталась верна себе, когда ее представители выдвигали условия мира.

Это обращение от имени немцев Германии и Австрии, венгров, чехов, словенцев, румын, хорватов, сербов и других национальностей. Военнопленные этих национальностей безоговорочно принимают мирное предложение русского правительства. Если же окажется, что правительства Карла Австрийского и Вильгельма Германского откажутся вести мирные переговоры на основании вышеизложенных предложений, то мы, немцы, венгры и т. д., эмигранты и военнопленные, объявляем войну германским и австро-венгерским империалистам и будем сражаться в окопах плечом к плечу с нашими русскими товарищами, потому что дальнейшее ведение такой войны означает революцию, направленную на освобождение всего человечества, и мы знаем, как выполнить свой революционный долг. В то же время мы призываем германских и австро-венгерских товарищей в окопах, сражающихся под знаменами германских и австро-венгерских империалистов, саботировать войну, сдаваться в плен и переходить на сторону революционной русской армии, делая все возможное для дезорганизации сил этих империалистических правительств.

Мы призываем массы Германии и Австро-Венгрии развить сильное революционное движение против своих правительств, и мы призываем наших товарищей, мужчин и женщин, занятых в военной промышленности этих стран, саботировать ее работу. Они не должны больше производить боеприпасы для этих правительств, потому что эти боеприпасы будут использованы теперь не против их врагов, а против их собственных отцов, братьев и сыновей, борющихся за международную демократию и солидарность, потому что отныне мы, немцы, австрийцы, венгры и т. д., будем сражаться в русских окопах[212].

Чтобы лучше объяснить положение массам и солдатам Центральных держав, воззвание в общих чертах объясняло, что дала русская революция русскому народу и что она собиралась ему дать. В нем также содержалось требование предоставить угнетенным народам в Австро-Венгрии право на референдум о самоопределении, во время которого для обеспечения полной свободы все солдаты, жандармы и чиновники должны быть удалены. Эта резолюция была телеграфирована Троцкому в Брест.

После внимательного наблюдения за российскими революционерами я не могу не чувствовать, что, если Германия попытается проглотить Россию, у нее вскоре начнется мощный приступ национального несварения, от которого она не сможет оправиться. Революция – коварная болезнь, распространяющаяся при тирании, процветающая при автократии…

Глава 21

Женщины-военнослужащие

Ни одна черта великой войны не привлекла общественное внимание так, как батальон смерти, состоящий из русских женщин. Я была наслышана о них еще до отъезда из Америки, поэтому это стало одной из первых вещей, которыми я занялась по приезде в Россию. Полгода я наблюдала за любопытным развитием событий, в результате которого батальон разделился на два ожесточенно враждующих лагеря[213]. Их лидер, Леона Бочкарёва[214], была жестоко избита и попала в больницу. Оскорбленная, непонимающая, она заявила: «Я не хочу ассоциироваться с женщинами! Я им не доверяю!» Если бы она была не только бойцом, но и мыслителем, она бы знала, что пол не имеет к этому никакого отношения. Все было пронизано классовой борьбой, и женские полки оказались втянутыми