Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

Однажды вечером я побывала на приеме у одной из них. На хозяйке было кольцо, которое напомнило мне об Америке. Это было простое золотое кольцо с эмалированными английскими буквами. Когда я спросила о нем, хозяйка покраснела и рассказала мне историю.

– Его подарил мне американский предприниматель, – сказала она. – Он был тогда моим женихом. Мне было семнадцать, а ему – сорок. Он не мог выносить легкомыслия молодой русской девушки. Я постоянно дразнила его и делала его жизнь невыносимой, поэтому он вернулся в Америку, и я больше никогда о нем не слышала. Кольцо очень загадочное. Годами я размышляла над значением букв. Однажды я попросила его объяснить, но он ответил, что дал слово этого не рассказывать.

Она стянула кольцо с пальца, и я в изумлении прочитала: I. O. O. F.[203]. У меня не хватило духу раскрыть ей правду.

Глава 20

Народный комиссариат иностранных дел

Ни одно министерство иностранных дел в мире не было похоже на большевистский народный комиссариат иностранных дел; там появились странные новые отделы и кипела странная деятельность, которая совершенно не вязалась со старыми прислужниками в парадных синих мундирах с латунными пуговицами и красными воротниками. Те же самые люди принимали папахи и галоши простых солдат с той же внешней вежливостью, которую они когда-то униженно демонстрировали по отношению к великим князьям и послам. Все называли друг друга товарищами, а служащие торговали революционными брошюрами, разложенными на длинных столах в коридорах.

Троцкий редко приезжал в Народный комиссариат иностранных дел, а все свои дела вел в Смольном, так что svetzars приходилось бегать с поручениями между двумя учреждениями. Доктор Залкинд[204], его помощник, отвечал за детали работы. Красивый мужчина с большой копной седых волос и молодым лицом, он говорит на четырех языках и у него несколько университетских степеней. На его столе всегда лежала какая-нибудь научная книга, обычно на французском, которую он читал в свободные минуты. Рабочая одежда на нем выглядела маскарадным костюмом, настолько аристократичным он выглядел со своим длинным тонким лицом, стройным телосложением и чувственными руками. Тем не менее он был одним из самых искренних революционеров, которых я знала.

Американцу, привыкшему к табельному расписанию и высокой скорости, казалось, что все учреждения работали совершенно беспорядочно. Существовала приемная у кабинета народного комиссара, куда иностранцы приходили, чтобы поставить штамп в паспорте. Плата составляла пятнадцать рублей, если вы не могли доказать, что принадлежите к рабочему классу. Когда я принесла свой паспорт на визу, мне вернули деньги, и служащий с улыбкой заметил:

– По-моему, репортер – это настоящий пролетарий.

Пожалуй, самым интересным из всех отделов был отдел военнопленных, особенно активный в течение месяца или двух после последней революции. Какие грандиозные планы восстания в центральных империях вынашивались в те дни! Какие великолепные надежды закончить войну, принести мир во всем мире восстанием рабочих! Комиссаром отдела был Менциковский[205].

По соседству располагался недавно основанный Отдел международной революционной пропаганды под руководством Бориса Рейнштейна из Баффало, штат Нью-Йорк. Здесь же работали два других американских социалиста, Джон Рид и Альберт Рис-Уильямс. Отдел, помимо прочего, должен был всеми возможными способами нести революционные идеи в Германию и Австрию. Рид и Уильямс ввели в пропаганду приемы американской рекламной психологии – краткость и яркие конкретные впечатления. Например, они выпустили иллюстрированное издание Die Fackel. Они воспроизвели фотографию старого немецкого посольства в Петрограде с подписью: «Немецкие солдаты и рабочие – почему бы вам не отправить туда немецкого трудящегося?»

Они вставили изображения революционеров, сбрасывающих символы царизма, с комментарием: «Когда рабочие слепы, они благоговеют перед такими символами. Когда вы прозреете?»

Еще одна иллюстрация изображала группу рабочих, удобно расположившихся во дворце. «Рабочие всегда строили дворцы, – гласила подпись, – и защищали их своей кровью. Теперь впервые они живут во дворцах, которые построили и защищали. Почему вы отстаете?»

Благодаря американцам планы русских осуществлялись более энергично. Каждый день они следили за тем, чтобы тонны революционной литературы загружались в поезда и отправлялись в сторону фронта. Уильямс даже сформировал иностранный легион, чтобы помочь отразить надвигающееся вторжение.

Там был также отдел печати под руководством Радека[206]. Эти три отдела совместно издавали газеты на трех языках – на немецком Die Fackel, на венгерском – Nemzetzkoi Socialista[207] и на румынском – Inainte[208]. Газеты широко распространялись вдоль линии фронта, переправлялись контрабандой к противнику и попадали в лагеря для военнопленных. Немцы – мастера пропаганды, и они слишком хорошо знают ее ценность и разрушительную силу, чтобы не встревожиться. Стоит отметить, что и послания президента Вильсона всегда попадали в Германию именно таким образом…

В Народном комиссариате иностранных дел проводились секретные встречи, на которых германские и австрийские военнопленные замышляли революцию у себя на родине. Я была единственной присутствовавшей там женщиной. Нам надо было расписываться при входе, как будто мы заключали договор о совместном самоубийстве, и это было действительно опасным делом. Подписавшихся каким-то образом вычисляли и выслеживали как монархисты, так и их соратники – немецкие агенты. Русские часто предупреждали меня, наполовину в шутку и наполовину всерьез: «Сегодня за тобой следит блондинка» или «Я знаю твоего филера – он черносотенец».

Сначала я не была против; это был новый опыт. Но вскоре это начало действовать мне на нервы. Несколько раз ко мне приходил странный тощий человечек, утверждая, что он американец. Он приглашал меня к себе домой. Когда я ему сказала, что знаю – он шпион, он перестал приходить, но мою почту просматривали каждый день. Я выехала из своей квартиры на Троицкой улице[209] после того, как редактор Novaia Jisn[210], газеты Горького, сказал мне, что за мной следит один из самых известных сотрудников охранки. Я разместилась в «Астории», официальной военной гостинице. Там меня не трогали: неизвестный человек не мог войти туда и выйти без пропуска. Вход охраняли крепкие кронштадтские матросы.

Через две недели после того как я переехала в «Асторию», за мной в Таврический дворец увязались два шпиона. Войти они сумели, а вот выйти – нет. Часовые-латыши задержали их и отобрали записные книжки. В них была только точная статистика моих приходов и уходов, количество поездок на извозчике или в трамвае и продолжительность пребывания в разных местах. Должно быть, я оказалась для них разочаровывающим объектом – я даже ни разу не принимала участия в обсуждении; мне разрешали присутствовать только в качестве наблюдателя. Большевики отправили моих филеров прохлаждаться в Петропавловскую крепость больше чем на месяц, а затем выпустили, как и почти всех арестованных, взяв с них слово найти честную работу.

Народный комиссариат иностранных дел находится