Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

суда было приговаривать подозреваемых к гильотинированию. За все время, пока я находилась в России и наблюдала за работой этого необычного органа, ни один человек не был приговорен к смертной казни.

Я думаю о двух характерных делах.

Первое – дело графини Паниной. Когда большевики пришли к власти, у Паниной было девяносто тысяч рублей, принадлежащих правительству. Она отказалась передать их новым властям, потому что хотела сохранить деньги до Учредительного собрания. Она не признала претензии советского правительства, поэтому ее арестовали и отправили в Петропавловскую крепость.

Когда дело дошло до суда, оно произвело заметный переполох. Зал был заполнен разношерстной толпой: рабочими, реформистами, монархистами. Большинство заседаний проходили в новом дворце Николая Николаевича[198]. Это был круглый мертвенно-белый зал с красными шторами, странным образом напоминающий неуклюжую современную сценическую декорацию. За длинным украшенным алым и золотым столом красного дерева сидели семеро судей. Жуков[199], рабочий, был председателем. Двое судей были в форме рядовых. В первый день они выглядели несколько смущенными, но во всех случаях сохраняли удивительное самообладание и достоинство.

Первым выступил в защиту графини Паниной старый рабочий, который был благодарен ей по ряду причин. Он встал и сказал, что она принесла свет в жизнь, которая прежде знала только тьму. «Она дала мне возможность мыслить, – сказал он. – Я не умел читать, а она научила меня. Тогда она была сильной, а мы были слабыми. Теперь она слаба, а мы, массы, сильны. Мы должны дать ей свободу. Мир не должен слышать, что мы неблагодарны и заключаем слабых в тюрьму». Чем дальше, тем больше он волновался, пока, наконец, он не издал странный истерический вопль: «Я не могу смотреть, как она сидит здесь, словно в плену!» – воскликнул он и, громко плача, вышел из зала[200].

Наемные адвокаты не производили на этих процессах особого впечатления; технические подробности не имели ни малейшего значения. Умный адвокат графини Паниной ужасно надоел публике. Последним оратором был пылкий молодой парень с одного из петроградских заводов. Ему было не больше восемнадцати лет. Его мысль сводилась к следующему:

Давайте обойдемся без сентиментальности. Панина здесь не графиня. Она простая гражданка, и она взяла народные деньги. Мы не хотим причинить ей вред или поступить с ней несправедливо. Мы только просим, чтобы она вернула деньги.

Старик благодарен ей за то, что она научила его читать. Теперь мы живем в новую эпоху. Мы не зависим от благотворительности ради «просвещения». Мы верим, что у каждого есть право на образование. На те народные деньги, которые Панина не отдает, мы построим школы

для всех. Как революционеры мы не верим в благотворительность; мы не благодарны за случайные крохи, которые падают со стола богачей[201].

После его выступления суд удалился на короткий перерыв и через несколько минут вынес следующее решение: графине Паниной оставаться в Петропавловской крепости, пока она не вернет народные деньги. Как только она исполнит это требование, ей будет предоставлена полная свобода, но она будет подвергнута общественному порицанию.

Панина решила сразу же вернуть деньги. Почти в любой другой стране в столь напряженные времена ее бы убили, тем более что она была одним из организаторов саботажа против новой власти. С ее опытом она могла бы очень помочь, но она делала все возможное, чтобы навредить пролетарскому правительству.

Другой судебный процесс, который проходил в Выборгском районе Петрограда под председательством двух мужчин и одной женщины, показывает, как рассматриваются мелкие дела. На этот раз зал был полон рабочих. Дело касалось бедняка, укравшего деньги у газетчицы. Суд допросил мужчину, и он встал, чтобы защитить себя.

– Мне было очень грустно, – сказал он. – Я устал бродить по темным холодным улицам. Я подумал: если бы я мог попасть в теплое место, где горит свет и раздается людской смех, я был бы счастлив. Я подумал про Norodny Dom и решил пойти туда и послушать Шаляпина.

– Почему вы решили обокрасть именно эту женщину? – спросили судьи.

– Я долго думал, – объяснил мужчина. – Я стоял на перекрестке и наблюдал, как она продает газеты. Она продавала их многим богачам – врагам бедноты, – и я решил, что в каком-то смысле она сама монархистка и капиталистка. Разве она не торговала их газетами, так же как нашими? Поэтому я взял ее деньги. И три дня она не могла меня найти.

Судьи размышляли несколько минут, и наконец один из них очень торжественно спросил:

– Вам стало лучше после посещения театра?

Русские – поистине удивительные люди. Ни один человек в суде не рассмеялся над этим вопросом. Вор ответил, что ему действительно стало лучше. Он сказал, что невозможно не воодушевиться таким прекрасным пением.

Газетчица выступила в свою защиту. Она утверждала, что ни в коем случае не капиталистка, а человек, приносящий настоящую пользу обществу. Она была революционеркой, верила в свободу слова и поэтому считала справедливым распространять новости со всех сторон.

Судьи удалились на перерыв. Вернувшись, они объявили, что считают доводы женщины справедливыми и честными, а доводы мужчины несправедливыми. Поэтому, сказали они, мужчина должен каким-то образом возместить женщине то, что он у нее взял. Публике было объявлено, что она может решить, что именно он должен дать газетчице, поскольку у него нет денег.

Все совещались взволнованными группками и час спустя пришли к такому решению: мужчина должен отдать женщине свои goloshes (галоши). Они стоили примерно столько же, сколько он украл. Женщина была полностью удовлетворена: по ее словам, у нее не было галош, а ей приходилось весь день стоять на мокрой улице. Мужчина тоже был доволен: по его словам, это успокоило его совесть. Они пожали друг другу руки и помирились. Все разошлись по домам с улыбкой.

На первый взгляд это кажется забавной историей, но стоит задуматься – и она приобретает совсем иной оттенок. Правосудие, если это вообще правосудие, должно быть простым. За сложными законами цивилизованных стран мы почти забыли о настоящей справедливости; мы зависим от уловок, алиби, технических деталей и разнообразных ухищрений. Российские законы были особенно плохи. Советское правительство решило полностью перестроить систему, а пока что создало революционный трибунал. Ни одна из правящих партий не намеревалась бесконечно продолжать это грубое правосудие.

В Петрограде я знала нескольких юристок. Одна из них была младшей сестрой драматурга Евреинова. Наталья Евреи-нова[202] стала первой женщиной-секретарем съезда мировых судей – обычного в России официального суда из трех судей для рассмотрения мелких дел. Она проработала год до упразднения мировых судов и очень злилась на Советы. Все в этой группе юристок были либералками, но они с нетерпением ждали практики и с большим презрением относились к простому правосудию, которое