Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

привлекались к тяжелой службе. Это давало им время и силы для контрреволюционной деятельности. Они замечательно помогли немцам своим сотрудничеством с богатой буржуазией, раздирая Россию междоусобицей, так что революционерам пришлось потратить столько же драгоценных сил на их подавление, сколько и на отражение врага. Именно из-за этого советские войска не смогли удержать фронт и были вынуждены подписать позорный мир, который рано или поздно должны будут нарушить. Но они не смогут нарушить его, пока не избавятся от этого ярма и не смогут реорганизовать свои силы.

Если бы казаки были действительно такими патриотами, какими они хотят казаться, их действия были бы совсем иными. Они бы сражались с немцами и не усугубляли хаос в России. Если вдуматься, приходится признать, что казаки всегда были наемниками и бестрепетно расстреливали русский народ по приказу ужаснейших тиранов. Они бойцы до мозга костей, и люди такого рода обычно не умирают за революцию, а, вполне естественно, выступают против нее. Им удобнее жить при милитаристском режиме; они лучше подходят прусской дисциплине, чем советской демократии. Со смертью милитаризма и осуществлением революции им придется искать другую работу.

Но после Ноябрьской революции рядовые казаки также восстали против своих помещиков и эксплуататоров. Теперь у них есть депутаты в Советах, и они хотя бы пассивно поддерживают революцию.

Когда я пишу о гражданской войне, мне вспоминается один случай, который ярко показывает сегодняшнее положение многих представителей среднего класса в России. Дело было где-то в декабре, когда богачи начали бояться, что советская власть никуда не денется, и это начало их беспокоить.

Меня пригласили на ужин к одной зажиточной русской семье. Когда я явилась, хозяйка объяснила мне, что она в отчаянии, потому что ее кухарка ушла. Она платила ей по двадцать рублей в месяц, что по нынешнему курсу равнялось двум долларам. Девушка жаловалась, что из-за того, что ей приходится каждый день подолгу стоять в очередях за хлебом, она стаптывает свою обувь. Самые дешевые ботинки в то время стоили сто пятьдесят рублей. Если бы она откладывала свое жалованье до последней копейки, могла бы покупать только одну пару обуви примерно раз в восемь месяцев, а о галошах не могло идти и речи.

Моя хозяйка считала, что девушка повела себя крайне вздорно.

– Ее следовало бы высечь кнутом, – сказала она.

За столом разговор перешел к политике. Все начали чернить большевиков. Говорили, что было бы замечательно, если бы немцы пришли и взяли власть. На каждом углу было бы по жандарму, и «собачьи депутаты» удрали бы…

Я сказала, что испытываю большую симпатию к большевикам, так как у них одних, похоже, достаточно силы воли, чтобы попытаться дать народу то, чего он желает. Моя хозяйка выпрямилась в кресле.

– Позвольте, дорогая, – сказала она, искренне потрясенная, – вы вообще не понимаете, о чем идет речь? Да ведь вся моя прислуга – большевики!

Всем им было жаль, что казаки, кажется, проигрывали.

– Ну да ладно, – заметила одна дама, – вам в Америке хватило бы ума не устраивать гражданскую войну.

Я выпрямилась с некоторым чувством гордости.

– Мадам, – ответила я, – у нас была гражданская война.

Меня попросили объясниться. Это было странно. Я думала, что весь мир об этом знает. Я рассказала, сколько лет она продолжалась, сколько людей погибло, в чем суть. Когда я начала рассказывать о рабстве и положении негров, моя хозяйка засияла с видом понимающего человека. Внезапно она выпалила:

– О да, теперь я вспомнила, и это совершенно правильно, что вы должны быть любезны с неграми – у них такие красивые песни!

Это развеселило меня, но в то же время и огорчило. Эта история так типична. Средний класс в России, похоже, ничего не знает о нашей гражданской войне, об их собственной гражданской войне или о том, как такие события связаны между собой. И они крайне корыстны. Они расскажут вам, что хотят немцев или что им нужны «закон и порядок». Но на самом деле они хотят уюта за счет демократии и идеалов.

Со времен Ноябрьской революции Красная гвардия становилась все сильнее и эффективнее, а казаки слабели. Во многом это объяснялось разумной политикой большевиков. Когда они начали делить землю, в своем декрете они прямо указали, что он не касается казаков. Так вот, в казачьих областях, как и везде в России, есть крупные землевладельцы. Есть богатые и бедные. Началась земельная агитация, и она все росла и росла, пока наконец делегация, представлявшая многие тысячи донских казаков, не отправилась к генералу Каледину[192], атаману Войска Донского, с требованием разделить землю по советскому декрету. Генерал Каледин ответил: «Только через мой труп». Почти сразу же его войска покинули его, присоединившись к Советам. Каледин, осознав безнадежность своего положения, вышиб себе мозги.

Генерала Семенова[193] недавно изгнали из Сибири, его бойцы поубивали своих офицеров и перешли на сторону большевиков. Хребет казачьего движения, похоже, сломан.

Глава 18

Красные похороны

Я приехала в Москву первым же поездом, который прибыл в город после победы большевиков в шестидневной битве. Было трудно найти место для ночлега. Я бродила из гостиницы в гостиницу. Флегматичные украшенные бакенбардами портье отвечали на вопросы странно и невпопад.

– Да, – сказал один, – у меня есть большой номер на верхнем этаже, но в окнах нет стекол. Надеюсь, Barishna не будет возражать.

На улице было минус двадцать пять градусов, поэтому я продолжила поиски. Примерно через два часа я нашла номер в «Национале»[194].

– Находиться здесь крайне опасно, – сообщил мне по секрету англичанин, с которым я познакомилась в вестибюле и который не одобрял «леди» – военных корреспондентов. – Вероятно, вас убьют еще до рассвета.

Из моего окна открывался вид на Кремль и Красную площадь. Ночь уже наступила. Из темноты вырисовывался длинный таинственный ряд огней. Я могла свободно передвигаться по городу, поскольку у меня были пропуска и от большевиков, и от их противников. После ужина я отправилась изучать эти огни.

Пройдя сквозь огромную арку, я прежде всего убедилась, что Кремль все еще стоит. В Петрограде писали, что его сровняли с землей, но он стоял, неописуемо прекрасный, причудливо освещенный длинной вереницей потрескивающих факелов, воткнутых в столбы у северной стены.

Когда я приблизилась, передо мной открылось странное зрелище. В мерзлой земле рыли огромную траншею длиной во много сотен футов. Высокие фигуры солдат и более мелкие и тощие силуэты фабричных рабочих отбрасывали искаженные тени на снег, склонившись над своей жуткой работой.

Молодой студент, который прочитал мои пропуска, объяснил:

– Они роют братскую могилу, – сказал он, – для последних мучеников революции.

Я пробыла там почти всю ночь. Было ужасно тихо и одиноко. Не было слышно ни звука, кроме стука лопат и треска факелов; не было звезд, и