Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

многом обеспечена кронштадтскими матросами. Сквозь всю эту ожесточенность они блистательно шествовали с пылом, который навсегда создал вокруг них романтический ореол – любимые и верные для народа, страшные и ненавистные для аристократии и контрреволюционеров.

Они были настоящими моралистами, эти моряки: сначала навели порядок у себя дома, прежде чем отправляться наводить порядок где-то еще. В Кронштадте они вывешивали объявления, запрещающие всякое пьянство, а воров карали смертью. Их методы были одновременно живописны и суровы: пойманных на месте преступления воров подводили к краю обрыва и расстреливали.

Вино по-разному действует на разные народы. В русском солдате оно пробуждает только самые зверские наклонности. Для дела революции было крайне опасно, если бы солдаты, матросы или красногвардейцы начали пренебрегать запретом на алкоголь. В подвалах дворцов, на различных складах и в особняках хватало вина, чтобы бóльшая часть России несколько лет оставалась пьяной.

В начале января[170] кадеты задумали зловещий заговор. Массы были голодны, им было холодно, они были одеты в лохмотья. Кадеты рассчитали, что настал подходящий психологический момент, чтобы открыть винные погреба и начать царство террора, и что они легко смогут захватить власть, подорвав революционную дисциплину.

Я никогда не забуду ночь, когда вышла на улицу и наткнулась на пятерых ревущих пьяных солдат. Они были как животные. Я готова была сесть в сугроб и заплакать, только на это у меня не было времени. Мы находились около Зимнего дворца, и как раз в этот момент отряд кронштадтских матросов выбежал из-за угла и, выкрикивая проклятия своим пьяным товарищам, открыл огонь. Один солдат был убит, а остальные каким-то образом спаслись. В ту ночь кронштадтским матросам пришлось убить тридцать солдат, но заговор был подавлен.

В течение нескольких дней после этого по всему Петрограду слышались выстрелы. Происходило странное представление. Начиная с Зимнего дворца матросы систематически обходили весь город и разбирались с винной проблемой. Они выливали вино на улицы или выбрасывали его в каналы. Погреба заливали вином, которое затем откачивали с помощью пожарных машин. Снег порозовел, а город пропитался запахом перегара.

Группы по десять-двадцать моряков мчались по широким улицам, стоя в больших грузовых автомобилях, вооруженные и решительные. «Еще один винный pogrom», – замечал прохожий. Это было колоссальное достижение; оно спасло русскую революцию от ужасов гильотины, столь характерных для французской революции.

Это было почти чудом, если вспомнить, что моряки были голодными и замерзшими, а вино могло бы их согреть, – и что оно стоило миллионы долларов.

В то время как в Кронштадте матросы были суровы с ворами, они, казалось, испытывали некоторую сдержанность в обращении с ними в Петрограде. Если обнаруживали, что украдено что-то, принадлежащее народу, они немедленно шли и возвращали это, хорошенько отчитывали виновника и уходили.

Alexandrinsky Rinok – Александровский рынок[171] – имеет в Петрограде еще одно название. Он известен как воровской рынок, потому что, очевидно, большинство вещей, которые там продаются, краденые. Это одно из самых интересных мест, в которые я когда-либо попадала. Там можно купить больше антикварных сокровищ, чем где-либо еще, за исключением старых рынков Константинополя.

Разнообразие награбленного поражает воображение. Здесь есть старые Bokharas[172]; иконы на досках; бронза и железо; янтарь; резные серебряные цепи; старая эмаль; камеи; гобелены; парча; кустарная вышивка; серебряные браслеты с драгоценными камнями; тяжелые серебряные серьги и серебряные кольца с агатами; старая глазурь; бристольское стекло; китайский фарфор; меха; огромные подносы с драгоценными и полудрагоценными камнями. Он расположен в отдаленном уголке Петрограда, и ни один путеводитель о нем не упоминает. Кажется, его полностью упускают из вида туристы. Однажды я водила туда американского консула и драматурга Сомерсета Моэма[173]. Консул был потрясен самим существованием такого открытого воровского рынка, но, как и большинство иностранцев, решил не мучиться угрызениями совести: не его страна – значит, и странные обычаи туземцев его не касаются. Он нашел трубку, принадлежавшую Петру Великому, а Моэм купил два чудесных бисерных кошелька.

После того как большевики превратили Зимний дворец в народный музей, они недосчитались ящиков со столовым серебром, которые хранились в подвале и использовались на банкетах. Однажды днем кронштадтские матросы окружили рынок и нашли там все пропавшее. Они отругали торговцев за недостаточную преданность революции, но обошлось без насилия.

У самих воров своеобразные, извращенные представления о чести. Моего американского друга, возвращавшегося с политического митинга в два часа ночи, остановили грабители. Он подумал минуту, а затем сказал им на своем скудном русском: «Ya ne ponyemayo pa Russki; ya Americanets», что означает: «Я не понимаю по-русски; я американец». Грабители были удивлены. Они посовещались и в конце концов решили, что непорядочно обирать человека, который не знает языка. Поэтому один из них сказал: «Ну ступай, старина; мы еще кого-нибудь найдем».

Я рассказывала эту историю, когда только вернулась домой, и один из слушателей вполне серьезно заметил: «Конечно, это были грабители-большевики». Это было бы так же нелепо, как если бы вы в России рассказывали историю об ограблении в Америке, а русский заметил бы: «Конечно, это были грабители-демократы или республиканцы». У нас в стране царит такая путаница из-за таинственной, но действенной и систематической кампании по дискредитации партии большевиков, что мы склонны делать подобные нелепые замечания.

Когда после Ноябрьской революции телефонистки по наущению кадетов устроили забастовку, большевики предложили им повысить жалованье и сократить рабочий день, но они тем не менее высокомерно отказались. Более месяца кронштадтские матросы занимали главные телефонные станции и распоряжались ими в меру способностей. Ни одно дело, если оно могло бы помочь революции, не вызывало у них колебаний. Они возили уголь на фабрики, чтобы поддерживать их работу и не оставлять рабочих без дела[174]. Они отправлялись в дальние экспедиции в Сибирь и привозили оттуда большие запасы муки, чтобы печь хлеб для армии и кормить голодающее население. Сегодня они в Финляндии сражаются вместе с Красной гвардией против немцев и Белой гвардии[175].

Я в достаточной степени феминистка, чтобы радоваться тому, что Кронштадтский совет уже более полугода возглавляет женщина средних лет. Ее зовут мадам Сталь[176], и она управляется со своими многочисленными беспокойными сыновьями здраво и невозмутимо.

Дыбенко на какое-то время впал в немилость из-за своей чрезмерной веры в людей. Как руководитель флота он отвечал за сохранение в штате высшего командования. Многие высшие офицеры вернулись на службу спустя несколько месяцев после прихода большевиков к власти – очевидно, решив, что новое правительство никуда не денется. Простые матросы относились к ним с подозрением, но Дыбенко верил, что они искренне хотят помочь России.

После разрыва переговоров в Брест-Литовске и последующего немецкого наступления выяснилось, что эти самые высокие