Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

Антонов не настолько безответственный, насколько может показаться из этой истории. Он был особенно измотан и не спал три ночи.

Александр Гомберг, несмотря на все свои заслуги перед новым пролетарским правительством, был брошен в грязи около линии фронта. Пройдя несколько верст пешком, он встретил крестьянина, ехавшего в Петроград с возом сена. Тот сжалился над Гомбергом и подвез до города. Он прибыл на рассвете под проливным дождем, но был вполне весел.

– Это забавная история, – сказал мне Гомберг, – и, если бы я работал в каком-либо отделе газеты, кроме рекламного, я бы сам ее записал.

Крыленко был юнкером до 1905 года, членом социал-демократической партии. Он много раз сидел в тюрьме за свою революционную деятельность и в конце концов бежал за границу после полного провала попытки свергнуть царя в том году.

Когда грянула Февральская революция, он вернулся в Россию и вступил в армию[166]. Во многом благодаря его влиянию русская армия стала большевистской. Керенский боялся Крыленко, но не решался его обуздать, зная, насколько сильно его обожали солдаты.

Крыленко был исключительно смелым человеком и всегда мгновенно завоевывал доверие подчиненных. Он хороший боец и обладает огромной силой убеждения. Ораторское искусство еще долго будет играть большую роль в управлении Россией, несмотря на презрение Ленина к «болезни революционной фразы».

Однажды я видела, как Крыленко совершил нечто поразительное. Это было в первые дни большевистского восстания, и Городская дума почти убедила некоторые части сохранить нейтралитет, чтобы советские войска не получили достаточной поддержки, когда в город войдут Керенский и его казаки. Очень многое зависело от того, какую сторону займут brunoviki (бронедивизион). В течение нескольких дней Керенский отправлял их колесить по городу, чтобы устрашать противников. Они мчались по многолюдной улице с воющими сиренами, и люди бросались врассыпную. На бортах машин все еще были написаны красными буквами имена, данные им царским правительством. Было странно видеть, как имена древних правителей мелькают жуткой вереницей, будто они восстали из мертвых, чтобы проклясть новый порядок. Хотя Керенский отдавал им приказы и машины выехали на улицы, никто не был уверен, что они будут на его стороне, когда начнется бой.

Однажды вечером в начале ноября в огромном Михайловском манеже, где некогда тренировали самых чистокровных лошадей мира, а теперь стояли броневики, состоялось собрание. Ораторы забирались на крышу одного из броневиков, и тысячи внимательно слушающих солдат толпились у самого края этой своеобразной трибуны. Огромное помещение было затянуто сизым табачным дымом, сквозь который пробивался тусклый свет свечей.

Первые два оратора были за Керенского. Их слушали в основном молча, но в конце выступления каждый получил аплодисменты. Я наблюдала и думала, что Керенский может рассчитывать на brunoviki, и в этом случае он сможет удержать Петроград. Во всяком случае казалось, что они не пойдут против него; возможно, они сохранят нейтралитет.

Когда первые два оратора умолкли, по борту бронеавтомобиля вскарабкался коренастый человечек. У него были короткие ноги, большая голова и острые, чуть косящие глаза. Это был Крыленко. Он не спал две ночи и всего несколько минут назад прибыл поездом с фронта. Его лицо было таким белым и он выглядел таким усталым, что казалось глупым на него рассчитывать. Его дело выглядело безнадежным.

И тут он начал говорить.

У Крыленко пыл Билли Сандея[167]. Стоило его голосу подняться над толпой солдат, как атмосфера тут же изменилась. Люди зашевелились, перестали спорить друг с другом; вежливое молчание растворилось, взгляды заискрились…

Он говорил минут пятнадцать. Когда он закончил, аплодисментов не последовало – раздался громкий рев: «Вся власть Советам!» Крыленко отступил назад, улыбаясь, и показал зубы в усталой усмешке. Председатель вышел вперед и попросил проголосовать. Из трех тысяч солдат все, кроме двадцати пяти, поддержали Крыленко. Один из этих двадцати пяти сказал мне: «Вот он черт, этот Крыленко!» После того как решение было принято, Крыленко сполз со зловещей машины и исчез в ночи.

Военные говорили мне, что он необычайно одарен как офицер. Но главное – он был одержим идеей разжечь революцию в Германии и Австро-Венгрии. Он – жестокий человечек, напоминающий кого-то из персонажей самых ярких страниц Французской революции. Он всегда говорил, и публично, и в частном порядке: «Кто не работает, тот не ест!»

Во время переговоров в Брест-Литовске Крыленко ездил вдоль фронта и помогал переправлять революционную литературу к противнику. Однажды немцы конфисковали в своих окопах сто тысяч экземпляров Die Fackel, газеты, которую российский Народный комиссариат иностранных дел печатал на немецком языке. Это вызвало огромное волнение – немецкие солдаты уже успели прочитать ее, и именно из нее многие впервые узнали, что революция в России собиралась дать угнетенному народу. Она рассказывала немецким солдатам, что революция в их собственной стране сделает для них. Например, там были иллюстрации, изображающее, как петроградские рабочие сбивают имперские эмблемы со зданий, и фотография старого германского посольства в Петрограде с подписью: «Почему вы не пошлете немецкого рабочего, чтобы он представлял вас перед правительством рабочих и солдат России?» Никакое наступление на французском фронте не смогло бы встревожить немецких офицеров сильнее.

На следующий день германские делегаты в Бресте пригрозили разорвать переговоры, если эта пропаганда продолжится. Крыленко с улыбкой приказал больше не отправлять литературу. Солдаты поняли эту улыбку и добродушно рассмеялись. «Там у них уже начинает бродить – словно на дрожжах», – сказал один из них. И в Народном комиссариате иностранных дел тоже все поняли. Там начали работать по двадцать четыре часа в сутки вместо двенадцати. Тонны революционных брошюр контрабандой переправлялись в Германию, а большевистские ораторы тайком пробирались через нейтральную полосу на сторону противника. В какой-то момент сорок из них находились в немецком штрафном лагере, и Крыленко и все офицеры знали, кто они такие и чем занимаются.

Дыбенко всего двадцать пять лет[168]. Благодаря своей популярности и выдающимся способностям он весной 1917 года поднялся от рядового матроса до председателя Центрального исполнительного комитета Балтийского флота. А так как всей русской армией и флотом управляют комитеты, эта должность на флоте считается высшей.

По мере развития революции он стал одним из самых влиятельных вождей большевиков, и Кронштадт, где базируется Балтийский флот[169], почти целиком следовал за ним в своих политических симпатиях. Прочные большевистские организации, которые выросли на флоте, многим обязаны ему. После большевистского восстания он фактически возглавлял флот в коллегии вместе с Антоновым и Крыленко, активно командовал войсками в боях против Керенского.

Революционная дисциплина среди всей жестокости этого колоссального потрясения, которое войдет в историю как первая пролетарская революция, была во