Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

Я спросила солдат, почему они выбрали это место для красных похорон. Они сказали, что хотели оказать как можно бóльшую честь своим погибшим товарищам, похоронив их под длинным рядом лип, напротив Богоматери Иверской[195]. Кроме того, по их словам, фантастически красивый многокупольный Vasili Blazhanie выказывал свое глубокое почтение. Это святая святых всей России.

Около двух часов мы со студентом отправились в Совет, который располагался в большом здании всего в нескольких кварталах оттуда. Там кипела подготовка к назначенным на следующее утро похоронам. Всю ночь женщины и девушки шили многие мили кумача, кроили, резали и превращали его в знамена для процессии. Они шили с суровыми застывшими лицами. Возможно, у женщин, вязавших под гильотиной, было похожее выражение лица…

Выхлопотав для меня разрешение присутствовать на похоронах, мы вернулись на Красную площадь. К этому времени траншея стала глубокой и длинной, а груды земли вокруг нее превратились в небольшие холмы. Около пяти часов мы с трудом перелезли через край и устало побрели домой. Задача была выполнена: зияющая яма была готова принять пятьсот тел.

Я выпила чаю с черным хлебом в гостинице и вернулась в Совет в полвосьмого. Шествие началось в восемь. Исполнительный комитет Совета должен был возглавить шествие, и они любезно пригласили меня идти с ними.

В тот день страсти были накалены, и все, кто был чужд пролетариату, не осмеливались выходить на улицу. Все, у кого была нечистая совесть, – монархисты, контрреволюционеры, спекулянты – прятались за задернутыми шторами, боясь царства террора. Хотя в Москве погибло всего восемьсот человек, это была чрезвычайно важная битва; она ознаменовала конец вооруженного сопротивления высших классов; это был последний бой юнкеров.

С раннего утра я стояла на груде свежевскопанной земли, наблюдая за огромным морем людей, хлынувшим через белые арочные ворота старого Татарского города[196], затопляя всю Красную площадь. Стоял лютый холод. Наши ноги примерзли к земле, а руки в перчатках сводило от холода. Но зрелище перед нами было столь величественным, что мы забыли обо всем остальном.

Толпа, заходившая через ворота и выходившая мимо палат Романовых, бесконечно шествовала в одной огромной бесконечной похоронной процессии. Медленно, ритмично люди двигались, словно в масштабной драматической постановке, символизирующей долгую ожесточенную борьбу масс в огромной сложной ткани истории.

Красивые молодые солдаты-великаны в высоких серых chapkies несли гробы из неотесанных досок, выкрашенные в красный цвет, словно в крови. За ними шли девушки с платками на головах и круглыми крестьянскими лицами, держа большие венки из искусственных цветов, которые при каждом шаге издавали металлический лязг. Затем шли согбенные старики и старухи, маленькие дети. Проезжали кавалерийские полки, играли военные оркестры, несли огромные знамена, которые развевались длинными красными волнами над головами толпы.

Красные похороны, которые прошли в Москве в ноябре. За один день было похоронено пятьсот тел

Со стены свисали громадные транспаранты, достававшие до земли, с надписями о революции и надеждах рабочих. Над высокой красной стеной головокружительно сияли на фоне бледного неба золотые купола четырех древних кремлевских соборов. Темная колокольня и дом Бориса Годунова[197] будто нахмурились.

Все церкви и часовни были закрыты. Как впечатляюще это было! Никаких обрядов и священников; всё так просто и так подлинно!

Иногда латышский оркестр вдруг начинал играть похоронный гимн, и солдаты, матросы, красногвардейцы и даже мальчишки со стариками снимали шапки; крупные хлопья снега падали на их склоненные головы, словно благословение. Отряды кавалеристов проезжали мимо при полном параде. Воинственные ноты гимна волновали нашу кровь, а плачущие восточные мелодии были полны безнадежной печали…

Все женщины начали рыдать, а одна совсем рядом со мной попыталась броситься за опускаемым в могилу гробом.

Тонкий покров цивилизации спал с нее в один миг. Она забыла о революции, о будущем человечества и помнила только о том, кого потеряла.

Со всей силой своего отчаяния она боролась с друзьями, которые пытались ее удержать. Выкрикивая имя лежавшего в гробу человека, она кричала, кусалась, царапалась, словно раненый дикий зверь, пока ее наконец не унесли, стонущую и полубессознательную. По лицам рослых солдат катились слезы.

Время от времени тишина прерывалась большим необученным хором, поющим революционный траурный марш. Ни один народ в мире не поет вместе так хорошо, как русские; ни один народ не любит так выражать себя песней. Глубокий и звучный хор возносился и усиливался в разреженном зимнем воздухе – словно звуки большого оргáна в каком-нибудь прекрасном древнем соборе.

Начали опускаться сумерки, смягчая все вокруг. Небо окрасилось в теплые тона, а снег порозовел. Все венки были развешаны на деревьях, и они покачивались взад и вперед, словно странные разноцветные плоды. В семь часов в могилу опустили последний гроб и начали забрасывать землей.

У меня были и другие знакомые в Москве – купеческая семья, которая во время войны занялась спекуляциями. Они пригласили меня на ужин, и стол ломился от еды. Тепло и свет комнаты ошеломили меня после холодной горечи Красной площади.

Все три сына этой семьи были годны к военной службе, но получили белые билеты за взятки. Все трое занимались запрещенной деятельностью. Один переправлял золото с золотых приисков Лены к темным дельцам в Финляндии. Другой торговал продуктами на бирже. У третьего был контрольный пакет акций шоколадной фабрики, которая снабжала кооперативные лавки при условии, что сначала его семья получает все, что пожелает. Пока люди вокруг голодали, они купались в изобилии. И при этом они были очаровательны, культурны и очень любезны со своими друзьями…

Пока мы сидели за столом, разговор зашел о красных похоронах, а затем об армии. Один из мужчин показал мне жалобное письмо Московского совета к богатым семьям с просьбой прислать обувь и одежду для солдат на фронте. Вся компания залилась смехом; они сказали, что скорее сожгут свою одежду, чем отдадут ее пролетариату. Я не могла не подумать о своих земляках, братьях, сражающихся во Франции, и о том, как быстро мы бы откликнулись на такое обращение, – и была потрясена разницей. Неудивительно, что в России такая сильная классовая ненависть!

Затем разговор перешел на немцев, и большинство присутствующих высказалось в поддержку немецкого вторжения. Я попросила их проголосовать, предпочли бы они скорее правительство солдат и рабочих – или кайзера. Все, кроме одного, проголосовали за кайзера.

В полночь я ехала домой в дребезжащих санях через Красную площадь. Там было тихо и пустынно.

Глава 19

Революционный трибунал

Сравнение французского революционного трибунала с русским сразу поражает полной несхожестью этих двух институтов. Ни одно учреждение не могло бы служить более ясным выражением революционной мысли или более верным показателем характера народа, чем революционный трибунал. Главной задачей французского