Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

речи, не производившие ровно никакого впечатления. Его принимали холодно и слушали равнодушно; кадеты часто выбирали именно это время, чтобы читать газеты. Во время одной из последних речей, которую он произнес в Мариинском дворце, умоляя забыть разногласия и сплотиться до созыва Учредительного собрания, Керенский был настолько подавлен безнадежностью положения, что сбежал с трибуны и, вернувшись на свое место, не скрываясь, разрыдался у всех на глазах.

Все, кто понимал тогдашнее состояние России, знали: Керенский был символом мнимого союза между партиями, но никто не мог предсказать, долго ли он сможет им оставаться. Он был болен и на своих хрупких плечах нес бремя всей страны. Более того, его предали те самые кадеты, которых он так упорно старался удержать в правительстве. Большевики предлагали конкретную программу, отвечавшую самым насущным желаниям народа, и народ переходил на их сторону.

Несчастный Предпарламент даже в последние его дни могла еще спасти конференция союзников для обсуждения целей войны – то, чего новая Россия потребовала в начале революции. Но конференция, назначенная на июнь, была отложена на сентябрь, затем на ноябрь и, наконец, по-видимому, отменена. С окончательным решением союзников и теперь знаменитой речью Бонар Лоу[78] исчез последний остаток влияния Совета Российской республики. Вся Россия медленно умирала от голода, надвигалась еще одна ужасная зима, и ни на что определенное надеяться было нельзя. Керенский понимал и степень угрозы, и глубину смятения. Он сам сказал мне за несколько дней до падения Временного правительства, что народ потерял уверенность и слишком устал от хозяйственных неурядиц, чтобы продолжать оказывать немцам действенное сопротивление.

«Учредительное собрание должно стать решающим фактором, так или иначе», – сказал он, надеясь, что до этого момента сможет удержать страну от распада, но, вероятно, на большее не рассчитывал. Я не думаю, что он осмелился бы предсказать, к чему приведет созыв Учредительного собрания.

25 октября в Петрограде должно было открыться заседание Всероссийского съезда Советов. Было очевидно, что этот чрезвычайно могущественный орган потребует немедленного решения всех острых вопросов, и, если Временное правительство откажется, Советы возьмут власть в свои руки. Керенский считал, что он должен предотвратить это заседание любыми возможными способами, вплоть до применения оружия. Он не осознавал, насколько широко распространилось влияние большевиков. Массовые настроения в те дни менялись быстро, и армия уже стала почти полностью большевистской.

Однако Керенский учел, что Петроградский гарнизон в основном состоял из большевиков, и поэтому 14 октября приказал отправить его на фронт, заменив менее большевизированными частями. Естественно, гарнизон выступил с протестом, обратившись в Петроградский совет. Тот назначил комиссию для совещания с генералом Черемисовым[79] на фронте, которая потребовала от него, что в случае отправки частей для замены Петроградского гарнизона их должен назначать сам Петроградский совет. Генерал Черемисов наотрез отказался, заявив, что он командует армией, и его приказы должны выполняться.

Тем временем Петроградский гарнизон провел собрание, избрал ныне знаменитый Военно-революционный комитет и потребовал, чтобы его представителя допустили в Генеральный штаб Петроградского военного округа[80]. Это предложение штаб рассматривать отказался. В ответ Петроградский гарнизон заявил, что не будет выполнять никаких приказов, кроме подтвержденных Военно-революционным комитетом, поскольку Генеральный штаб якобы тайно предпринимал шаги для насильственного разгона Всероссийского съезда Советов.

23 октября Керенский объявил в Совете Республики, что отдан приказ об аресте Военно-революционного комитета. Следующей ночью несколько солдат Павловского полка тайно проникли в здание Генерального штаба и узнали, что разрабатываются планы захватить город с помощью юнкерских частей и насильственно сорвать заседание Всероссийского съезда Советов, назначенного на следующий день. Той же ночью Керенский приказал закрыть все крайне радикальные и крайне консервативные газеты. Но уже было слишком поздно – все равно, что пытаться вымести море метлой. Советы стали главным политическим выражением народной воли, а большевики были поборниками Советов.

Узнав о планах Временного правительства, Павловский полк выставил часовых и начал арестовывать всех, кто входил или выходил из Генерального штаба. Еще до этого юнкера стали захватывать автомобили и отвозить их к Зимнему дворцу. Они также заняли редакции и типографии большевистских газет. Во время всей этой неразберихи в Смольном проходило заседание старого Исполнительного комитета Советов. Старый Центральный исполнительный комитет состоял в основном из меньшевиков и левых социалистов-революционеров, а новые делегаты были почти сплошь большевиками. Не оставалось ничего другого, как быстро избрать новый Центральный исполнительный комитет.

Следующим днем я, как обычно, отправилась на очередное заседание Совета Российской республики. Один взгляд на площадь перед Мариинским дворцом убедил меня, что уже грянула долгожданная буря гражданской войны. Солдаты и матросы охраняли мостики через Мойку. У дверей дворца стояла огромная толпа матросов, и спешно возводились баррикады. Поползли слухи, что Совет Республики арестовывают. На самом деле Совет республики никому не показался достаточно важным, чтобы его арестовать. То, что произошло на самом деле, было трагически смешно. Здоровенный кронштадский матрос вошел в огромный, вычурно оформленный красно-золотой зал и громко объявил: «Совета больше нет! Расходитесь по домам!» И Совет разошелся, навсегда исчезнув как фактор политической жизни России.

Глава 8

Падение Зимнего дворца

День 24 октября был насыщен событиями. После нелепого роспуска Совета Российской республики в два часа дня кронштадтскими матросами я с двумя другими американцами, Джоном Ридом[81] и Альбертом Рисом-Уильямсом[82], отправилась в Зимний дворец, чтобы узнать, что происходит с Керенским.

Повсюду были часовые-юнкера. Они пропустили нас, торжественно проверив наши американские паспорта. Миновав часовых, мы могли свободно бродить по всему дворцу, так что направились прямо в кабинет Керенского. В приемной мы нашли одного из его молодцеватых адъютантов, который встретил нас взволнованно. Бабушка, сказал он нам, ушла два дня назад, и Керенский тоже сбежал после неловкого случая, из-за которого его могли бы схватить. В последний момент обнаружилось, что в его автомобиле недоставало бензина, так что пришлось отправить посыльных через цепи большевиков.

Все во дворце были чрезвычайно взволнованы; нападения ожидали в любую минуту, и никто не знал, что делать. Боеприпасов было очень мало, и продержаться можно было бы считаные часы. Зимний дворец был отрезан от любой внешней помощи, и внутри находились министры Временного правительства…

Покинув кабинет Керенского, мы оказались в обращенных на площадь помещениях. Там были сотни юнкеров, все вооруженные и настороженные. На полах валялись соломенные тюфяки, и кто-то спал, завернувшись в одеяла. Все юнкера были молодыми и дружелюбными; присутствие сторонних наблюдателей их скорее забавляло, чем смущало.

Мы пробыли там три часа. Я никогда не забуду этих бедных неловких несчастных мальчиков. Их воспитывали и обучали в военных училищах, а теперь они оказались без императорского двора, без царя, без всех традиций, в которые верили. Правительство Милюкова