Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

Он драматично спустился со сцены, прошел по длинному проходу в центре театра, поднялся в царскую ложу и, подняв правую руку, словно произнося тост, снова заговорил:

– Да здравствует демократическая республика и революционная армия![52]

А толпа закричала в ответ:

– Да здравствует Керенский!

Это была последняя овация, которую Керенский когда-либо сорвал. Если бы русские обладали темпераментом итальянцев или французов, я думаю, они бы боготворили Керенского; но русских никогда не убеждают фразы, и они не поклоняются героям. Речь Керенского их разочаровала. Он был пленителен, но ничего толком не сказал. Они желали многое прояснить в деле Корнилова, им отчаянно хотелось понять, что было сделано для созыва конференции союзников по обсуждению целей войны, а он об этом и не упомянул. Через час после его отъезда влияние Керенского растаяло, и делегаты бросились в борьбу за решение вопросов, ради которых они собрались.

Демократическое совещание продолжалось девять дней. За это время выступили сотни делегатов. Им было что сказать – ведь они так долго были вынуждены молчать! Сначала председатель пытался ограничить время выступлений, но публика подняла громкий шум:

– Пусть все скажут то, что они пришли сюда сказать!

Удивительно, что они могли это сделать. Я вспоминаю слова их земляка Чаадаева: «Великие вещи всегда приходят из пустыни»[53]. Часто крестьянин, который никогда в жизни не выступал, произносил длинную, непрерывную речь на целый час, удерживая пристальное внимание аудитории. Ни один оратор не испытывал страха сцены. Мало кто пользовался записями, и каждый был поэтом. Они говорили самые прекрасные и простые вещи; в глубине души они знали, чего хотят и как собираются этого добиться. Крайне трудно было составить общую удовлетворительную программу из их сильно расходящихся желаний. Всякий раз, когда председатель объявлял перерыв, мы выбегали в коридоры, ели бутерброды и пили чай. Заседания часто длились до четырех часов утра, но жажда истины и стремление разрешить трудности не ослабевали. И в сером рассвете, и в пылающем закате поиск решений был одинаково искренним…

Некоторые события и личности особенно выделялись в течение этих двух долгих недель непрерывных ораторских выступлений, когда представители более пятидесяти народов и ста восьмидесяти миллионов людей говорили все, что у них на душе. Я помню высокого красивого казака, который стоял перед собранием и, покраснев от стыда, восклицал:

– Казаки устали быть городовыми! Почему мы должны вечно улаживать чужие ссоры?[54]

Я помню смуглого эффектного грузина, который упрекал выступавшего перед ним оратора за то, что тот желал национальной независимости от России для своей народности.

– Мы не ищем отдельной независимости, – заявил он. – Когда Россия будет свободной, Грузия тоже будет свободной![55]

Там был кроткий на вид крестьянин-солдат, который торжественно заявил:

– Запомните хорошенько: крестьяне не сложат оружия, пока не получат землю![56]

И сестра милосердия, которая пришла описать условия на фронте, но не выдержала и могла только всхлипывать: «Ох, бедные солдатики!»

И строгий маленький делегат, который встал и сказал: «Я из Латгалии…»[57]; его прервали серьезными вопросами «Где это?» и «Это в России?»

На совещании был принят медленный нелепый способ подсчета голосов; это отнимало целые часы. Я сказала одному из своих соседей, что у нас в Америке пользуются куда более простыми способами. «О, время здесь – рубли», – сказал он, имея в виду низкий курс местной валюты, и корреспонденты покатились со смеху.

По мере продолжения съезда можно было наблюдать и посетителей. Среди них была и госпожа Керенская[58]. Она сидела на первом ярусе, всегда в черном, бледная и задумчивая. Только однажды она сделала замечание вслух – когда большевик резко критиковал Временное правительство. Она почти невольно воскликнула: «Da volna!» – «Довольно!»

В одной из лож сидела мадам Лебедева[59], дочь князя Кропоткина[60]. Она так долго была частью лондонского общества, что казалась скорее англичанкой, чем русской. Она открыто выражала протест против всех радикальных мер, и у нее был единственный лорнет на Демократическом совещании, который стал поводом оживленных пересудов и причиной немалого недовольства среди крестьянских делегатов.

В дипломатической ложе было несколько американцев, включая членов миссии Красного Креста. Полковники Томпсон[61] и Рэймонд Робинс[62] присутствовали почти на каждом заседании и проявляли живой интерес. Робинс часто спускался к репортерам и обсуждал с нами положение дел.

Чхеидзе, председатель Демократического совещания

Среди наиболее ярких делегатов выделялись трое больных – Чхеидзе, Церетели[63], Мартов[64], страдавшие туберкулезом в опасной форме. Чхеидзе – пожилой грузин с орлиным взором, замечательный председатель, чей острый ум всегда был способен усмирить внезапные волнения, постоянно угрожавшие жизни совещания. В тот единственный вечер, когда он был слишком болен, чтобы присутствовать, произошел серьезный раскол с большевиками. Чхеидзе – меньшевик и когда-то преподавал в университете[65]. Церетели – тоже грузин и меньшевик; после Керенского он был в то время, несомненно, самым могущественным человеком в России.

Манеры Церетели и вся его внешность настолько азиатские, что он выглядит почти нелепо в опрятном деловом костюме; невозможно не представить его в длинных развевающихся одеждах. Он был членом Третьей Думы, и его здоровье было подорвано семью годами каторжных работ в Сибири[66].

Мартов выглядит седым и изнуренным, он всегда говорит хриплым голосом из-за больного горла. Он очень любим своими избирателями и известен повсюду как блестящий писатель. Много лет, проведенных во французском изгнании, сделали его одной из главных фигур тамошнего рабочего движения. По политическим взглядам он меньшевик-интернационалист.

На фоне этого замечательного собрания блистала яркая личность Льва Троцкого, который напоминал Марата; неистовый, змееподобный, он мог всколыхнуть собрание, как сильный ветер колышет высокую траву. Никто больше не способен вызвать такую бурю эмоций, столь сильную ненависть при малейшем высказывании, использовать такие едкие выражения и при этом сохранять хладнокровие. На этом фоне резко выделялся другой вождь большевиков, Каменев, который напомнил мне Линкольна Стеффенса[67]. Если Троцкий говорил яростно, остро и провокационно, то Каменев – мягко и спокойно.

В совещании участвовал также молодой военный министр Верховский[68], известный как единственный человек в России, который всегда приходит на встречи вовремя. Он один из самых честных и искренних людей, которых я встречала. Именно он первым предложил демократизовать армию; именно он настоял на том, чтобы союзникам сообщили о тревожном моральном состоянии русских войск; он лучше умел воевать, чем говорить. За свою прямоту он был отстранен от должности Временным правительством.

Обязательно надо упомянуть и двадцать трех избранных по всем правилам делегаток, среди которых выделялась Мария Спиридонова – самая политически влиятельная женщина в России и во всем мире, единственная, к кому солдаты и