Фаворит. История легенды - Лаура Хилленбранд

С подачи ли Джаннини, или по примеру Бинга Кросби, который вкладывал в скачки большие деньги, или из-за завораживающего вида ипподрома, построенного на их деньги, – какова бы ни была причина, Говарды, особенно Марсела, твердо решили выиграть скачки. В 1935 году, вскоре после открытия нового ипподрома «Бей-Медоус» в Сан-Франциско, Говард собрал несколько довольно способных скакунов и нанял для работы с ними одаренного молодого тренера по имени Бастер Миллерик. Конюшня была оформлена на Марселу, она же разработала шелковую форму, которая войдет в историю: красно-белая кепка и красная куртка с белыми рукавами и тавром Риджвуда на груди – латинской Н в большом белом треугольнике. Лошади были неплохие, но Говард стремился к лучшему. Тем летом на аукционе в Саратога-Спрингс они с Марселой приобрели пятнадцать годовиков – годовалых жеребят. Говард по-прежнему любил безнадежные случаи: он покупал самых невзрачных лошадей из представленных, которые ковыляли на выводке[15], почти не привлекая ставок. Миллерик был очень хорошим молодым тренером, но для своих годовиков и лошадей «стотысячного» калибра, каких он планировал вскоре получить, Говарду был нужен лучший из лучших. В 1935 году он приступил к поискам.

Глава вторая. Одинокий житель равнин

Том Смит

(агентство Ассошиэйтед Пресс / бывш. «Уайд уорлд фотос»)

В нескольких сотнях миль к югу от поместья Чарльза Говарда старый наездник по имени Том Смит проводил 1935 год на мексиканском ипподроме, ночуя на раскладушке в деннике. Том был крепким и широкоплечим мужчиной, его тонкие губы придавали лицу суровое выражение. С тех самых пор, как он пришел откуда-то с границы (откуда, никто точно не знал), никто на ипподроме не мог понять, что он за человек.

Как правило, Смит молчал. У него была привычка уходить прочь, как только ему задавали вопрос, и он избегал встреч с людьми, поскольку там нужно было разговаривать. Журналист, наблюдавший за Смитом много лет, описывал его так: «Он кивает в знак приветствия, жмет руку на прощание и едва ли произнес больше ста слов». Кто-то клялся, что видел, как Смит случайно отрубил топором палец на ноге: вся его реакция свелась к тому, что он вытряхнул ампутированную часть тела из ботинка и промолвил: «Мой палец». В конюшне поговаривали, что человек, который говорит настолько мало, непременно что-то скрывает, какие-то темные дела или, возможно, слишком громкую славу. Пробелы в его биографии заполняли присущие Дикому Западу невероятные легенды: ограбления банков, победы на родео, отважные подвиги в войнах с индейцами. Все это были выдумки, но из них получались отменные сочные сплетни, вызывавшие легкий трепет перед Смитом. Правда о нем была гораздо интереснее, но он никого не посвящал в свои тайны.

Ему было пятьдесят шесть, но выглядел он намного старше. Его подбородок выдавался вперед самым дерзким образом, возможно, от удара копытом или встречи с неудачно подвернувшимся столбом – или это просто была единственная форма, какую он мог принять. Смит выглядел каким-то бесцветно-прозрачным, как будто он находится на ранней стадии превращения в невидимку. В те редкие моменты, когда он снимал серую фетровую шляпу, было сложно различить, где на его лысой голове заканчивались белесые волосы и начиналась белесая кожа. Когда его фотографировали без шляпы, он чаще всего жутковатым образом сливался с небом, так что его глаза, казалось, повисали в воздухе. Порой фотографы сдавались и дорисовывали ему голову от руки, примерно угадывая контур. Когда же им удавалось заснять его с головой, все его лицо, кроме громадного подбородка лопатой, терялось в тени полей шляпы, так что все, что было видно выше рта, – это очки, в линзах которых отражался сам фотограф. Хотя Смит почти никогда не смотрел в объектив – его взгляд всегда был направлен на его лошадей.

Казалось, Смит выжал уже из себя все, что можно. У него в подопечных был всего один конь, который навсегда останется заурядным. Старый ковбой обедал в одиночестве на кухне ипподрома, а все остальное время проводил с ним. Одно время он вызывал бойкие пересуды за завтраком, когда работники ели свои яйца с ветчиной на скамьях у конюшни. Но в конце концов на ипподроме привыкли к молчанию Смита, и о нем забыли.

Когда Смит был молод, индейцы наблюдали, как он скачет по открытым равнинам, кружа вокруг стад мустангов. Даже тогда, на исходе XIX века, он всегда был один, беседуя исключительно с лошадьми, да и с теми на языке небольших жестов и мягких возгласов. Для индейцев он был «одинокий житель равнин», для белых – «тихоня Том». С людьми он почти не вступал в контакт, только лошади, казалось, знали его хорошо.

Смит тихо изучал их всю свою жизнь. Он вырос в мире, где верховая езда была столь же важной, как дыхание. Он с рождения имел дар интуитивно понимать животных и посвятил себя им без остатка, настолько, что не представлял себя без них. От природы или от постоянного общения с животными, он сам стал подобен им – в их сдержанности, в их прямом выражении своей воли. В компании людей Смит был резок и колюч, в компании лошадей – расслаблен и естественен.

Факты его биографии терялись, как следы копыт, заметаемые снегом. Он был родом из прерий, где укрощал бесчисленное количество мустангов для британской кавалерии, сражавшейся в Англо-бурской войне[16]. До этого он работал с лошадьми с самого детства, а также в разное время охотился на оленей, управлял овцеводческой фермой, выслеживал пум. В детстве он участвовал в последнем великом перегоне скота[17], а в тринадцать лет уже был опытным объездчиком лошадей. Детали его биографии неизвестны, но всегда в ней присутствовали лошади и бескрайние равнины. У него была жена, однако о ее существовании можно было судить только по косвенным признакам: позже Смита стал сопровождать сын Джимми, из чего его приятели заключили, что мальчик «должен же был откуда-то появиться».

На рубеже веков он покинул равнины и обосновался в городе Гранд-Джанкшен, штат Колорадо. Смиту было двадцать с небольшим лет. Британской кавалерии он был больше не нужен, поэтому ему пришлось оставить мустангов и найти новую работу. Так он на своей лошади забрел на огромные просторы ранчо Унавип. Он слышал, что там требовался управляющий.

Смит получил место и проработал двадцать лет. Он был мастер на все руки: объезжал коренастых пастушьих жеребят, лечил их травмы и