Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

class="p1">Ни Гиппарх, ни Птоломей ничего не говорят о кометах: они даже не называют их. Между тем Сенека в своих Вопросах о природе вполне объясняет, что это – блуждающие светила, пробегающие пространства по общим и постоянным законам.

«Кометы, – говорит римский автор, – суть вечные произведения природы. У них есть известный путь; они удаляются, но не перестают существовать. Если для них нет зодиака, то это потому, что небо свободно во все стороны и что повсюду, где есть пространство, может быть движение. Неизвестно, появляются ли они вновь через правильные промежутки; их появление редко; люди могли до сих пор исследовать течение пяти планет; настанет день, когда усилия многих веков откроют вещи, ныне сокрытые. Тогда определят, в какую область удаляются кометы, почему они так далеко уходят от других светил, каково их число, величина и пр.».

Сенека не был ни геометром, ни астрономом. Такое мнение не приходит вдруг и случайно в голову человека. Следовательно, Сенека только выражает здесь мнение, которое греческие писатели его времени и прежних времен приписывали древним халдеям. То же можно сказать, и еще с большею уверенностью, об истинной планетной системе. Почему халдеи не могли дойти до открытия истинной системы мира вследствие своих тысячелетних наблюдений, если Коперник, конечно, не имевший в своем распоряжении тех средств исследования, какие были у халдеев, достиг, помощию одних общих идей, наследованных от Халдеи, и фактов, занесенных в Алмагесту Птоломея, до открытия или, вернее, как он сам говорит, до восстановления найденной древними истинной системы мира?

Как бы то ни было, халдеи и египтяне, по-видимому, с незапамятных времен занимались астрономией. Эта наука была им необходима не только для земледельческих работ, но также для определения времени религиозных празднеств. Для этих двух целей точное разделение времени было настоятельно нужно, а этого разделения можно было достигнуть только посредством точного познания периодического движения небесных тел.

Из того, что говорит Геродот, по-видимому следует, что египтяне первые разделили год на двенадцать месяцев. Они основывали это разделение на фазах Луны, светила, наиболее удобного для наблюдения. Итак, год был лунный; он обнимал лишь период в триста пятьдесят четыре дня вместо трехсот шестидесяти пяти, составляющих средним числом наш теперешний год. Отсюда происходило, что после шестидесяти или семидесяти лет порядок времен года совершенно извращался. Зима была тогда, когда в египетских календарях стояло лето, и наоборот.

Имея перед глазами такое явное доказательство своей ошибки, египтяне стали наблюдать, чтобы лучше определить течение времен года и продолжительность года. Это был путь, который должен был привести к верному результату, хотя и не скоро. Первая попытка состояла в том, что год положили в триста шестьдесят дней, разделенных на двенадцать месяцев одинаковой длины. Разница с истинным годом была еще значительна; поэтому повторилось прежнее явление. Времена года снова стали заходить одно в другое, но порядок их извратился только по истечении тридцати четырех лет. Принялись за новое изучение, исправили предыдущие наблюдения и наконец составили год из трехсот шестидесяти пяти дней; расчет верный, за исключением маленькой разницы, замеченной самими египетскими астрономами.

Конечно, это был прекрасный результат, в действительности которого невозможно сомневаться, так как о нем свидетельствует история, Юлий Цезарь, возвратившись в Рим после взятия Александрии, где он совещался с жрецами этого города, приказал переделать римский календарь, который и расположили по египетскому году.

Подобно вавилонянам и индийцам, египтяне не умели предсказывать солнечных затмений; но они приблизительно предсказывали лунные затмения, именно полные. Так как эти явления повторяются периодически, чрез каждые восемнадцать лет (точнее – чрез 18 лет 11 дней), то можно было предвидеть их возвращение, не обладая теми познаниями, посредством которых новейшие ученые предсказывают затмения с удивительной точностью.

Египтяне занимались математикой; но не видно ни из чего, чтобы они сделали большие успехи в этой науке, кроме тех, которые относятся к прикладной механике. Невозможно подвергнуть сомнению их познания в практической механике. Стоит вспомнить их колоссальную архитектуру, эти огромные куски гранита и сиенита, которые были отрываемы ими от гор, соседних с Нилом, переносимы вдаль посредством каналов этой реки и воздвигаемы посреди песчаных долин; все это делалось способами, нам неизвестными, но, конечно, найденными неслучайно.

Можно сказать, что повсюду, где искусства достигли до известного совершенства, науки должны были сделать соответственные успехи. Есть необходимая связь между этими двумя обнаружениями человеческого гения. Можно ли допустить, чтобы без начал механики и геометрии египтяне могли воздвигнуть столько исполинских памятников и с точностью измерять землю, – дело для них важное по причине разливов реки, каждый год уничтожавших межи полей? Можно ли предположить, чтобы без этих наук они могли вырыть озера огромной величины, устроить каналы для распределения вод Нила, построить и употреблять в дело всякого рода искусные и сильные машины? Между машинами, устроенными древними египтянами для измерения времени и обращения светил, есть такие, которые требовали не только познаний, но и гения.

Медицина египтян, столь восхваляемая Ксенофонтом и другими греками, была задерживаема в своем успехе духом касты, в особенности же законом, который, может быть, спасая жизнь больных, ограничивал врачебное искусство почти одним благоразумием. Всякое лекарство, имевшее успех в лечении, было записываемо в храмах. Из всех таких испытанных средств составляли список, почти так, как у нас пишут Codex для употребления фармацевтов. Если медик употреблял лекарства, вписанные в эту священную книгу, он не отвечал ни за что, даже если бы больной умирал. Он мог, впрочем, пробовать и новые средства; но только, если больной в этом случае умирал, закон требовал, чтобы медик следовал за ним.

Понятно, что при таком законодательстве медик редко желал испробовать новое лечение или новое лекарство. Поэтому успехи медицины в Египте были ничтожны.

Вскрытие трупов было у древних египтян запрещено и даже считалось святотатством. Итак, анатомии они не знали. Между тем этот народ издревле был знаменит искусством бальзамирования. Так как закон предписывал производить бальзамирование, не вскрывая трупов и даже не открывая черепа, то операция была трудна; она требовала химических приемов, которые нам неизвестны.

С незапамятных времен египтяне умели обрабатывать железо. Они приготовляли из него всякого рода орудия и инструменты. По странному исключению, самое полезное из своих орудий, плуг, они делали из дерева. В течение многих веков египтяне не хотели изменить устройства этого существенного орудия земледелия, боясь оскорбить Изиду, которой они приписывали его изобретение.

Заключим несколькими словами о египетской философии. Об ней мало известно. Как у всех народов Востока, она сливалась с теологией и исчезала под эмблемами, из которых многие были собраны Гараполом, греческим грамматиком из Панокла. Это настоящие ребусы,