Развод. (Не) вспоминай меня - Марина Ремарк

Я сделала шаг назад, разрывая его личное пространство.

— Я не подпишу развод. И я не уйду из холдинга. Как законная супруга, я буду представлять интересы Артёма на экспертизе. И на Совете директоров.

Его лицо на мгновение исказилось. Маска спокойствия дала трещину.

— Ты не посмеешь, — прошипел он. — Ты уничтожишь его.

— Нет. Я уничтожу вашу схему по «Речному».

Я развернулась и пошла к выходу, чувствуя на спине его тяжелый, ненавидящий взгляд. В сумке завибрировал телефон. Сообщение от Ирины: «Совет директоров назначен на двадцать четвертое. У нас меньше месяца».

Я остановилась у дверей. Впереди была война. Настоящая, без правил.

Я знала, что Артём в палате сейчас смотрит в потолок, пытаясь собрать себя из осколков. Он не знал, что его отец только что приговорил его к гражданской смерти.

Я достала телефон и набрала номер Ирины.

— Ира, поднимай все документы по «Стройинвест-Прайм». И найди мне лучшего независимого психиатра в Москве. Мы не просто будем защищаться.

Я посмотрела на свое отражение в стеклянных дверях. Прежней Веры больше не было. На её месте стоял финдиректор, который больше не верил в любовь, но очень хорошо помнил, как выставлять счета.

— Мы переходим в наступление, — сказала я в трубку. — Завтра утром я вхожу в офис. Как исполняющая обязанности. И пусть попробуют меня остановить.

Глава 7

Глава 7

Глава 7

Я не ответила. Не смогла.

Его пальцы жгли мою кожу сквозь тонкую ткань рукава. Хватка была слабой, почти жалкой, но я стояла как приклеенная к полу палаты. Я смотрела в его глаза — сейчас огромные, тёмные, полные искреннего, невыносимого ужаса. Он хотел знать. Он действительно хотел, чтобы я вывалила перед ним всё это гноище. Измену. Алису. Его ледяной голос.

Но правда ударила меня в виски раньше, возвращая зрение. Я осторожно, по одному пальцу, разжала его руку. Моя ладонь была холодной. Его — слишком горячей.

— Тебе нужно поспать, Артём, — сказала я. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно для женщины, которая минуту назад была готова разрыдаться. — Марк сказал, что нагрузки должны быть дозированными.

— Вера…

Я не обернулась. Я уже шла к двери, чеканя шаг. Каблуки впивались в пол.

Тактическое отстранение.

Я выполнила его безупречно. Нас учили этому на тренингах для топ-менеджеров: если ситуация выходит из-под контроля, стань льдом. Замёрзни.

В коридоре я прислонилась спиной к стене. Воздух в больнице был тяжёлым, пропитанным хлоркой и чужой надеждой. Я закрыла глаза. Перед ними всё ещё стояло лицо Артёма — того, прежнего Артёма, который любил меня в нашей однушке на Профсоюзной.

Но я помнила другого. Того, кто застёгивал запонки и списывал меня со счетов.

Я не имела права на жалость. Жалость в этой семье всегда была предвестником капитуляции. А у меня в сумке лежал график выплат, который не сходился.

* * *

Ночная Москва была похожа на микросхему. Огни фар, неоновые вывески, холодный блеск стекла. Я вела машину по набережной, чувствуя, как внутри ворочается тяжёлый, холодный ком.

Справа, за забором из профнастила, высились скелеты «Речного». Наш флагман. Моё детище не меньше, чем Артёма. Я выбивала под этот проект проектное финансирование. Я два года жила в цифрах, сметах и графиках эскроу-счетов.

Сейчас стройка казалась кладбищем. Огромные краны замерли в темноте, как доисторические птицы.

Я припарковалась у башни «Сити» в двенадцатом часу. Охрана на ресепшене узнала меня, кивнула. Турникет пискнул, пропуская в стерильную тишину лифта.

Офис «Астахов-Групп» ночью был похож на заброшенный космический корабль. Синие огоньки серверов, запах дорогой кожи и озона. Я прошла в свой кабинет, не зажигая верхнего света. Хватило настольной лампы.

Я села в кресло. Кожа скрипнула.

Я знала этот звук. Я знала здесь каждую мелочь. Каждую трещину на столешнице. Я строила эту империю вместе с ними. Опорой. Тылом. Финдиректором, который видел всё.

Или думал, что видел.

Я открыла ноутбук. Пароль. Вход в систему.

Мои права пока ещё действовали. Виктор Павлович не успел или не решился заблокировать мой доступ. Пока Артём в больнице, резкие движения в IT-департаменте могли вызвать вопросы у службы безопасности, а там сидели люди, верные Артёму.

Я открыла реестр платежей по «Речному».

Цифры. Моя стихия. Моё убежище. В них не было лжи. Только логика.

Я искала «Стройинвест-Прайм». Фирма всплыла в отчётах в начале 2022 года. Как раз тогда, когда Артём начал задерживаться на совещаниях. Когда в его голосе появилась эта новая, режущая сталь.

Учредитель «Стройинвест-Прайм» — некая кипрская компания. За ней — сейшельский офшор. Я начала раскручивать цепочку. Пальцы летали по клавишам. Я считала связи.

Я умею находить чужие схемы. Жаль, что не увидела ту, в которую вляпалась сама.

Один адрес регистрации с «Технопромом». Один генеральный директор в 2023-м с «Астахов-Девелопмент».

Аффилированность. Прямая. Грубая.

Виктор Павлович даже не особо прятался. Он был уверен в своей безнаказанности. Он был уверен, что я буду слишком занята своими слезами и Алисой, чтобы смотреть в выписки.

Я открыла договор переуступки прав на земельный участок под третью очередь «Речного».

Дата — сентябрь 2022 года.

Я посмотрела на сумму. Сердце пропустило удар.

Триста миллионов рублей.

Я открыла кадастровую оценку на ту же дату. Шестьсот пятьдесят миллионов. Рыночная цена — около восьмисот.

Дыра в полмиллиарда.

Одним росчерком пера актив вывели из холдинга в компанию-прокладку. Стоимость «Астахов-Групп» рухнула на эту сумму в один день. Это был не просто увод денег. Это было потрошение империи.

Я чувствовала, как в кабинете становится холодно.

Кто подписал?

Артём в тот период был в командировке в Дубае. Я помнила это. Помнила, как ждала его звонка, а он прислал короткое сообщение: «Занят. Не звони».

Я открыла скан договора.

Подпись генерального директора. Артём.

Я присмотрелась. Подпись была его. Но какая-то странная. Слишком ровная. Как будто он подписывал пачку документов, не глядя. В спешке. Или под влиянием.

Я листала дальше. Приложения. Дополнительные соглашения.

И тут я замерла.

Внизу страницы, в углу, стояла маленькая, аккуратная виза. Две буквы и росчерк. Моя виза.

Я смотрела на экран, не веря своим глазам.

Этого не могло быть. Я не могла этого подписать. Я знала цену этого участка. Я бы никогда не согласовала переуступку за триста миллионов. Это профессиональное самоубийство. Это срок.

За что мне это? Как я могла не заметить?

Я начала лихорадочно