Вехоть - Хьюго Борх

Я сразу не заметила, но после похорон снова обнаружила клок шерсти посреди пола. Вот откуда? Такой же валялся, когда ночью меня «кошмарили» призраки, когда мама уезжала на похороны бабки Варвары.

У меня есть одна подруга Евгения, – проще говоря, моя закадычная подруга Женька. Душевная такая, сейчас с мужем они переехали за город, коз развели. Мы меньше стали общаться. Спустя несколько месяцев после пережитого, я ее набрала. Я знала, что она через это тоже проходила…

«Ты знаешь, один в один, как ты описала. Я так же почувствовала смерть мамы на расстоянии… Поехала в деревню свекра, занялась хозяйственными делами, у свекрови руки больные, артроз замучил. Утром вышла со двора за водой, там идти метров 40. Подхожу к колодцу, а одна женщина так, из под лобья, на меня посмотрела, и давай ворчать: «понаехали», «вода в колодце стала мутной» и тому подобное. Мужик подошел: "Глашка! Побойся бога, воды пожалела девушке! Сегодня Вербное воскресенье! Праздник великий. А ты с такой злобой".

А возвращаюсь с этим ведром, и у меня слезы как дали, как потекли… таких ситуаций пруд пруди, а тут с меня фонтаном…

В тот день, в городе, утром умерла мама, именно тогда, когда я заплакала у колодца… видимо, душа моя почувствовала смерть мамы…

Настя! Ты не представляешь, колодец тот провалился потом, ремонтируют до сих пор. Это свекор рассказал».

Я обалдела от рассказа подруги. Я представила ее у того колодца, как же у людей сердце не защемило, когда видно, что у девушки что-то происходит…

Долго после этого я не могла дома есть, кусок хлеба не лезет и все. Вспомнила про дверцу шкафа со зловещей надписью: «Я приду за вами». Вот и сбылось, за мамой Ведьма пришла, следующая – я.

3. День. Покойница вернулась в свою квартиру

Прошел год после смерти мамы, стоял жаркий августовский день, когда в дверь позвонили…

Нет, звонили, конечно и раньше, курьер из «Самоката», например. А тут средь бела дня звонок раздался и тишина.

Я обернулась, сдернула наушники. Курьера не ждала, – вот сейчас звонок повторится… Нет, не повторился.

Двумя руками за дужку. Сняла наушники.

«Ну, скажи себе: «послышалось или нет?»

Но глаза мои забегали по строчкам на мониторе, – глаза как бы отказывались подчиняться.

Звонок вдруг повторился – листы бумаги посыпались с колен.

– Ну чего я нервничаю как дура!

Музыка в руках сжалась до едва слышных тончайших звуков. Пальцы конвульсивно принялись мять амбушюры.

Звонок повторился еще настойчивее.

– Иду! – недовольно заорала, надо ж, взбодриться, хотя бы криком. – Иду, как под дулом пистолета.

– Иду, – теперь слабо и неуверенно.

Там, за дверью, услышали?

Сейчас я открою, – а там опять никого, так было и так продолжается изо дня в день.

Глянула. Точно, никого.

Отошла. Глухой стук в дверь. И он мне очень не нравится.

Набрала в «Чат джи пи ти». Ответ выдал на второй секунде: «По мнению некоторых людей, так могут стучаться духи умерших людей, которые раньше жили в этом доме и по определённым причинам не могут покинуть этот мир окончательно. Своим глухим стуком они пытаются попросить о помощи».

Крутанула фиксатор, осталось нажать на ручку, дверь щелкнет и откроется. Заглянула в дверной глазок, и… отскочила от двери, как ошпаренная.

– Ну это же дурдом!

Может с соседкой перепутала, ну что я дура совсем? За дверью стоит мать.

Сегодня год, как она умерла, вот и стоит…, с озабоченностью на лице, недовольная дочерью. Все как тогда… Вглядываясь в мутное стекло, сначала неотчетливо, затем чуть яснее она еще раз убедилась в установленном факте. Мать стоит немного ссутулившись, с огромной кожаной сумкой в одной руке и черным пакетом в другой. Тем пакетом, в который опустили урну с прахом матери и протянули ей, мол, иди.

– Нет! Я открою! Черт возьми!

…Дверь распахнута настежь – на лестничной площадке никого.

– Мама? Ты где? Я тебя видела!

Иду как по вате – исследую помещение. Ни звука. Подъезд спит тихим сном в привычном обрамлении угрюмых ядовито – зеленых стен под бледным освещением.

– Ма – ма? – спрашиваю, делая ударение на последнем слоге.

В подъезде райская плавает тишина. Оглядываюсь, забегаю в квартиру, и щелкаю замками.

Как же не уютно и холодно. Запрыгиваю на диван. Мне встречаться с призраками не впервой. Холод в комнате, хотя август. Это время для них.

Кутаюсь в мягкое мамино одеяло. Ноги ледяные, сажусь на них попой. Надо согреться во что бы то ни стало. А то и настроение ни к черту. Но вот уже мозг требует пищи, требует анализа ситуации, которая в принципе не подлежит анализу. Тянусь рукой к тумбочке. Нечаянно смахиваю чашку из-под чая, ругаю себя, спрыгиваю со своего убежища и шлепаю босиком на кухню.

Савок, веник и влажная салфетка. Ну вот, отвлеклась.

Снова ныряю в кровать. Страница книги открыта. На обложке Питер Страуб “Глотка”.

С некоторых пор чтение мое избирательно, хотя иногда читаю вот так, открыв случайную страницу и упершись взглядом на случайной строке.

“Мертвые люди такие же, как ты и я, они все еще чего-то хотят. Они все время смотрят на нас и скучают по жизни”.

«Угу, они скучают по жизни, а мне, знаете ли весело».

Звонок в дверь отвлекает. Откладываю книгу в сторону, – страницы побежали друг за дружкой, спрятав отрывок в глубине книги.

– И хорошо, что так, – говорю, и оттягиваю трико вниз, – слишком режет в паху.

Шлепаю в коридор. Пялюсь в дверной глазок. Никого.

– Опять показалось…, – говорю вслух. – Еще и руку поцарапала…, – поправляю сбившиеся на лбу волосы и чувствую учащенное дыхание. – Да, зря испугалась. Этот дурацкий замок, то есть звонок. Кто позвонил? Точно, с ума сойдешь. Мать никогда не звонила – открывала сама, своими ключами. После ее смерти одна связка ключей так и не нашлась.

Допустим, звонок в квартиру и мать за дверью – это галлюцинации. Но петли на одежде, висящей на вешалке ни с того, ни с сего рвутся, и одежда с вешалок падает. Один раз видела, как стол реально качнуло. А стул отодвигался, я даже вставала рядом, и стул двигался, пока не упирался в ногу. А теперь новая фишка: утром я еще сплю, но слышу сквозь сон, как кто-то рядом с кроватью ходит туда-сюда.

После этого большого монолога я вдруг поняла, что мать где-то рядом. А что