Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

Losonczy, «Retours assassins. Violence armée, suicide et exhumation dans l’économie de la mort des Emberá Katío (Chocó, Antioquia, Colombie)», dans Anne-Marie Losonczy et Valérie Robin Azevedo (éd.), Retour des corps, parcours des âmes. Exhumations et deuils collectifs dans le monde hispanophone, Paris, Petra, 2016, p. 127–149. — Здесь и далее, если не указано иное, прим. автора.

3 Heonik Kwon, Ghosts of War in Vietnam, Cambridge, Cambridge University Press, 2008, p. 21–24. См. также Caroline Callard, «Le fantôme et l’anthropologue. Retour sur une scène primitive», Socio-anthropologie, no 34, 30 décembre 2016, p. 49–65, где автор показывает, что призраки всегда присутствовали в антропологии, с самого начала подрывая ее сравнительный метод: «Раз за разом как бы случайно не попадая в антропологические работы XX века, призраки словно снимают с себя функцию «операторов различения» — сита, через которое ученый просеивает свое отношение к изучаемому» (p. 64).

1 Ревенант (фр. revenant — «вернувшийся») — разновидность разумной нежити: ходячий мертвец, сохраняющий душу и прижизненные черты личности. При этом, в отличие от близкого по духу призрака, имеет вполне материальное тело. Нередко возвращаются с того света по вполне конкретному мотиву (например, любовь, чувство долга или месть), но могут восстать и благодаря классическим проклятию или некромантии. — Прим. ред.

Глава 1

Воспитание мертвых

Случается, мертвые ведут себя непозволительно дерзко. С виду покладистые объекты усердных хлопот скорбящих потомков — умыты, одеты, уложены, разве что не укутаны, а то и подлатаны, разделаны, раскрашены, иногда обруганы, — так или иначе, водворены теми, кто их пережил, на место — мертвые не всегда согласны на то, чтобы ими управляли и наперебой указывали, где им находиться. И это одна из причин, почему они требуют серьезного отношения к себе как к субъектам. В любой образовательной ситуации наши ожидания в отношении того, какими станут меняющиеся существа, едва ли соответствуют результату. Ни один родитель не может притязать на то, чтобы решать, каким человеком вырастет его ребенок, как бы он ни старался воспитывать вкусы, характер, привычки или влиять на поведение ребенка. Что за школа без озорства — вот и мертвые порой ведут себя как отъявленные сорванцы; упрямства им не занимать.

И дело не только в том, что они противятся забвению и любят иногда вдруг напомнить о себе потомкам под видом привидений, духов и прочих призрачных явлений, но главное — мертвые не позволяют поминать или забыть себя так, как этого хотели бы живые. Они без конца подрывают уклад отношений, который те пытаются с ними установить, они то и дело выбираются за установленные для них социальные рамки. Нам не удастся обойти стороной вопрос о том, что характеризует призрака как умершего человека в социальных контекстах его появлений. Но вместо того чтобы сразу дать ему определение в зависимости от способа появления — и таким образом начать рассказ с обзора культурной вариативности типов ревенантов, — я рассмотрю привидение с точки зрения места, которое оно отказывается занимать. Таким образом, отправная точка этнографической траектории этой книги лежит в погребальных обрядах: я опишу разнообразные способы обращения с умершими, многочисленные варианты мест захоронения — одним словом, механизмы выстраивания понятия «предки», которые призракам (как бы их ни называли) так нравится выводить из строя.

Постановка задачи трудностей как будто не вызывает. Каждое общество вспоминает умерших по своим правилам, и мертвые, которые нарушают эти правила, становятся призраками. В некотором смысле описательный замысел моей книги сводится именно к этому — в самом деле, что может быть проще. Однако стоит взглянуть на человеческие институты чуть более пристально, как картина усложняется. К примеру, выясняется, что нередко живые отводят своим умершим роль незаметную и неоднозначную — не вполне призраков, не вполне предков, — при этом иногда даже явно подталкивая духов к контактам с их потомками. Поэтому в первой главе я намерен дать общий обзор этой сложной ситуации и попытаться ее упорядочить.

Должен предупредить: путь нам предстоит неблизкий — из Южной Америки в Восточную Азию, и во времени мы будем перемещаться довольно свободно — из Средневековья в наши дни. Мы не будем дивиться экзотике, ведь экзотику можно оценить лишь в сравнении с полагаемой по умолчанию нормальностью западных погребальных практик (какой бы географический и временной диапазон мы ни задали этому определению), предположительно основанных на памяти об умерших, помещенных в места захоронения, которые долго остаются различимыми. На самом деле мы начнем наш путь в Европе, чтобы убедиться в том, что по ходу истории — даже недавней — обычаи там очень менялись и что индивидуальная память об усопших на этом континенте, как и за его пределами, не обязательно лежит в основе отношений, которые живущие с ними поддерживают.

Сообщества живых и мертвых

Значительные «погребальные трансформации» [28], произошедшие в западном мире с Античности до наших дней, показывают, что современные кладбища представляют собой удивительное исключение в европейской истории отношений между живыми и мертвыми. Эти огороженные территории, где в более или менее пасторальной тишине, по крайней мере на окраинах городов, собраны индивидуальные или семейные могилы, отмеченные именем каждого усопшего, — эти, пользуясь выражением Томаса Лакера, пространства-символы эры некрономинализма [29] занимают все более и более периферийное место в наших погребальных практиках, для которых теперь характерны кремация и диверсификация способов дальнейшего обращения с останками [30]. Но уже в конце XVIII столетия они мало чем напоминали церковные погосты, которым должны были прийти на смену по замыслу государств века Просвещения.

Трудно переоценить экзотичность средневековых погребальных пространств с точки зрения нашей чувствительности эпохи (пост-)модерна. Нужно суметь представить себе и то, как хоронили умерших, и то, какими оживленными фактически оставались эти пространства в городах и деревнях с XI по XVIII век. На освященной земле вокруг средневековой церкви, где захоронена большая часть тел, почти не видно памятников; может быть, несколько десятков на тысячи могил — масштаб среднего города того времени. Присутствие мертвых здесь одновременно плотное и неприметное. Оно проявляется главным образом неровностями почвы — холмиками более поздних захоронений или провалами оседающих ям, где тела порой лежат в простых саванах; нередко бывает, что одни уложены поверх других — когда место на исходе либо когда сразу надо похоронить нескольких бедняков. Индивидуальная могила для себя или родственников или семейное захоронение на отдельном участке кладбища — привилегия, за которую приходится платить. Но и эта привилегия эфемерна: памятник, если он есть,