Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

гаджо. Этот подход совершенно чужд средневековой христианской традиции, как ее описывают историки: для цыган Англии и Франции не может идти и речи о том, чтобы помогать умершим родственникам в их участи post mortem, в которой они ничего не в силах изменить, да и знать о которой не желают. Если близкие родственники возбужденно касаются лица покойного перед помещением в гроб, то лишь для того, чтобы наверняка, окончательно и бесповоротно забыть его черты. Сразу после похорон повседневная жизнь общины старательно очищается от всего, что могло бы напомнить о личности усопшего и тем самым привлечь его муло. Уже на следующий день перестают петь его любимые песни, запрещают себе готовить или есть его любимые блюда: умерший безвозвратно исключен из мира живых.

Иногда семье непросто расстаться с фургоном умершего — это ведь и их имущество. И все же сделать это необходимо: большая часть денег, собранных родственниками его семье, должна покрыть издержки; если средства будут потрачены на что-то другое, это сочтут серьезным проступком. Джудит Окели описывает случай, который ее информанты приводят в качестве примера последствий пренебрежения этими правилами. Когда Кэрри умирает, не оправившись от болезни, и оставляет не вступивших в брак детей на попечение супругу Джону, все присутствующие на похоронах жертвуют ему деньги, как положено в подобных обстоятельствах. Мать, братья, кузены, свойственники, соседи и знакомые усопшей вносят свой вклад в серьезные расходы, связанные с неизбежной покупкой нового фургона: семья в трауре, согласно обычаю, должна сжечь старый фургон, где Кэрри провела свои последние годы. Однако, к всеобщему изумлению и возмущению, Джон решает пренебречь обязательством и на собранные деньги покупает новую лошадь, беззастенчиво хвастаясь этим перед каждым встречным.

Когда несколько лет спустя его дочь Роза умирает от той же болезни, что и мать, успев к тому времени обосноваться с мужем и дочерью в собственном доме, никто не удивляется, что Кэрри — при помощи своего муло— отомстила безалаберному мужу, забрав с собой его любимое дитя. Безжалостное привидение карает живых за то, что те недостаточно его забыли! Джон оказывается в затруднительном, почти безвыходном положении: чтобы подвести черту в списке жертв муло супруги, он вынужден сжечь свой фургон и при этом еще помочь зятю заменить фургон своей умершей дочери. Вдобавок ни один из его родственников теперь не хочет участвовать в этих расходах. Потребуется вмешательство посредницы, чтобы вытащить Джона, да и всю общину, из этой ловушки; не без помощи авторитета своих дядьев — известных задир — она убедит каждого члена семьи внести свою долю. Джон опять растратит деньги, но сожжет фургоны и убедит муниципалитет заменить их, так что все останутся довольны: не так важен способ, главное — уничтожить собственность умершего и лишить его муло поводов задерживаться среди живых.

Однако в отношении тревеллеров к своим умершим поражает не только их стремление наглухо отгородить мир мертвых от мира живых, но и разительный контраст между способом существования тех и других. Мертвые, прикрепленные на постоянной и действительно оседлой основе к участкам на кладбищах среди гаджо, воплощают все то, чем не являются, чем отказываются быть цыгане при жизни. Даже организация пространства склепа и могилы представляет собой полную противоположность устройству табора: если между фургонами разбросаны вещи, гуляют курицы и собаки и намеренно поддерживается определенный беспорядок, участок вокруг захоронения тщательно выпалывается, очищается и украшается во время каждого поминального визита. Если табор разбивается в укромном месте, подальше от внушающего тревогу внимания гаджо, то могилы, напротив, выставляются напоказ и, подобно похоронным процессиям, намеренно привлекают к себе внимание. Через молчание и сокрытие мертвому запрещают не только возвращаться — ему просто-напросто запрещают путешествовать.

Трудно не заметить, что в этом отношении умершие тревеллеры едва отличаются от гаджо и даже превосходят их — в оседлости, в видимости гаджо среди своих, в более тщательном уходе за четко огороженным стерильным пространством. Наблюдение Джудит Окели сводится к следующему: превращая умерших в гаджо и поддерживая к ним страх и неприятие, цыгане-тревеллеры через это отрицание гарантируют сохранность собственных нравственных устоев и образа жизни. Страх тревеллеров перед возможным вторжением умерших на деле отражает страх перед вторжением гаджо, которые хотят цыган ассимилировать. Исключить мертвых и не допустить возвращение муло — это способ защититься от ассимиляции, продолжить существование подле живых соседей, пусть и вопреки их воле. Отношения между живыми и мертвыми помогают осмыслить отношения между живыми, утверждает Джудит Окели вслед за Клодом Леви-Строссом [53]; другими словами, онтологическая инаковость мертвых помогает осмыслить социальную инаковость гаджо и сохранить собственную идентичность.

Велик соблазн этим и ограничиться. Но тогда мы упустили бы из виду еще один нюанс в отношении цыган к своим умершим, едва уловимые признаки которого Патрик Уильямс раскрывает в своем блестящем и полном поэзии коротком эссе о французских манушах, опубликованном вслед за работой Окели [54]. Мануши [55] с севера Центрального массива, с которыми его с детства [56] связывали тесные отношения, соблюдают погребальные обряды, весьма схожие с обрядами цыган-тревеллеров юго-востока Англии — на деле практически идентичные. Личные вещи умершего уничтожают, выбрасывают или выводят из обихода, от фургона по возможности избавляются (мануши в этом отношении, кажется, менее требовательны к членам семьи умершего, чем другие цыгане), места, где он бывал, больше не посещают, любимые песни больше не поют и имя, разумеется, не упоминают. Все эти вещи объявляются мулле — мертвыми — и изымаются из повседневного употребления. Быть может, их использование привлекает муло, как у английских цыган, но Уильямс об этом умалчивает; проблема манушей, кажется, не в этом. Они рассматривают вещи мулле лишь с этической точки зрения: что же все-таки допустимо с ними делать.

Этнографические исследования французских манушей в самом деле описывают более нюансированные мемориальные практики, чем у английских цыган: здесь умерший наделен трудноуловимой формой существования, неоднозначным качеством субъекта. Как показывает Патрик Уильямс, все дело в дистанции — как временной, так и социальной: умершего «стирают» из памяти ближайшие родственники в первые дни после похорон, а вот дальняя родня свободно говорит о нем, с грустью вспоминая яркие и незначительные эпизоды его жизни. Но проходит время, и роли меняются: близкие родственники вновь начинают говорить о покойном, а дальняя родня и знакомые перестают о нем вспоминать. Все чаще и чаще звучит песня, которую так часто пел «бедный папа», в память о нем готовят ежа по «тому самому» рецепту (для манушей, как и для других цыган, ежи — лакомство), пересказывают его любимые байки. Тут важно не ошибиться, потому что