Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

наваждением, реальность существования духов и призраков была признана и даже документально подтверждена духовенством раннего Средневековья, которое видело в них суровое напоминание живым о грядущей смерти и вместе с тем убедительнейший призыв к увеличению благочестивых пожертвований [43].

Еще более благосклонно относилась Церковь к этим явлениям, если они происходили в рамках одобряемых ею отношений: когда муж являлся жене или крестный приходил к крестнику, призывая их к молитве и покаянию. Частые гости в Средние века, привидения продолжают плодиться на протяжении всего долгого периода Возрождения, когда они даже становятся объектом некоторой «научной популяризации» [44]. Дело, разумеется, обстоит совершенно иначе в протестантской Европе, где начиная с XVI века привидения лишаются права гражданства: с точки зрения реформатов, мертвые не могут являться: они либо спасены, либо прокляты, им нечего делать в теологически бессмысленном промежуточном состоянии, тем более не могут они просить помощи у потомков, которые все равно бессильны перед Божьим судом.

Но как бы европейские пуритане ни пытались помешать мертвым возвращаться, те упорно продолжают отовсюду просачиваться — возможно, даже активнее, чем в других местах, где католическая вера им не препятствует [45]. Вместе с тем католическая церковь изо всех сил старается удержать ревенантов в тех пределах, которые позволяет допустить ее поминальная литургия. Чистилище и длинная череда месс, с ним связанных, не нацелены на увековечение памяти усопших и тем более на их личное присутствие подле живых долгое время после смерти. Если явления призраков приветствуются в течение нескольких месяцев или лет — опять же при условии, что они являются в рамках одобряемых Церковью отношений и требуют лишь тех услуг, которые она может оказать, — то затем им полагается кануть в забвение. Некоторое время умершим дозволяется вести себя как участникам сделки, где долги нужно выплатить, а молитвенные обеты исполнить, но потом средневековые усопшие должны тактично испариться. Забота живых об умерших в христианской поминальной традиции — memoria — служит цели их полного забвения. Единодушное требование живых к умершим в Средние века заключалось в постепенном исчезновении последних, их, в общем, достаточно быстром растворении в анонимном и безмолвном сообществе [46] (за исключением, разумеется, особых случаев, где действовали другие правила). Что и говорить, в такой ситуации нередко приходилось иметь дело с мертвецами, которые отвергали немую безвестность и навязывали живым общение по своим правилам, будь то на кладбищах или в других местах.

Для этого в средневековом мире существовали люди с особым даром транслировать слова умерших — сегодня мы назвали бы их «медиумы», — которые находились на периферии системы или вовсе вне институциональных рамок католического христианства. Нэнси Мандевиль Качола описала очаги инакомыслия более или менее еретического толка, где процветали культы духов, вычерчивая альтернативные эзотерические ландшафты или локально обеспечивая продолжение личных эмоциональных связей между живыми и мертвыми [47]. Наиболее известным примером таких местных представлений о загробном мире, несомненно, являются бенанданти [48] из Фриули XVI–XVII веков, блестяще описанные Карло Гинзбургом [49]. То, что инквизиция упорно изображала как шабаш, на деле, очевидно, представляло собой достаточно устойчивый институт — вероятно, распространившийся далеко за пределы Фриули того времени до Эльзаса и границ Центральной Европы — постоянной коммуникации с умершими, являющимися «во сне», поодиночке или группами, чтобы поведать о своем состоянии и предъявить требования к живым.

Медиумизм — удобный инструмент: он позволяет получать информацию о том, что происходит с умершими, об их нуждах и провинностях живых, не давая оценку действенности обезличенных мер (таких как мессы и индульгенции), предлагаемых другими институтами. Именно по этой причине мировые монотеистические религии, начиная с библейского рассказа о некромантских прегрешениях царя Саула, часто враждебно относились к подобным практикам и по той же причине так и не смогли их искоренить. Воля мертвых — закон.

Молчание в память

Посмертное существование не всегда приветствуется. Мертвых далеко не всегда ждут среди живых в качестве собеседников и полноправных участников социальных драм, которые разыгрываются между потомками. И если привидения порой категорически отвергаются, то посмертное существование, формируемое живыми для своих умерших, может становиться практически неосязаемым. Так, было бы по меньшей мере странно говорить о присутствии мертвых среди французских цыган-манушей или британских цыган-путешественников, учитывая те усилия, которые эти сообщества прилагают для их исключения из своего круга [50]. Кажется, сделано все возможное, чтобы избежать соседства живых с мертвыми. За могилами, часто представляющими собой большие семейные склепы, конечно, тщательно следят, но усопшие остаются на кладбище, среди «своих», а вот фургоны и трейлеры, едва похороны или поминальный визит закончились, тут же снова отправляются в путь. Джудит Окели, работавшая с цыганами-путешественниками (далее — «тревеллеры». — Прим. перев.) на юго-востоке Англии в начале 1970-х годов, подчеркивает, что мертвец — то есть труп — прежде всего считается заразным. Здесь мы имеем дело с достаточно распространенным в человеческих обществах — и, вероятно, биологически обоснованным — представлением о мертвых телах как источнике скверны [51]. Тем не менее это представление порождает крайне разнообразные режимы дистанцирования: иногда речь идет о шокирующей близости с точки зрения здравого смысла и эпидемиологических норм.

Так или иначе, в цыганской культуре дистанцирование максимально. В идеале смерть наступает в больнице, куда умирающего отвозят незадолго до кончины (в 1920-х годах для этого оборудовали отдельную палатку в отдалении от фургонов). Супруга или супруг, а также кровные родственники умирающего (или умирающей) должны присутствовать в момент смерти, но хранение тела до похорон поручается горджо [52], то есть «нецыганам», а значит, оседлым людям (мануши называют их гадже, в единственном числе — гаджо). Перед самыми похоронами умершего возвращают к своим, в табор, где собирается родня по отцовской и материнской линии, а также родственники со стороны супруга или супруги. По этому случаю прибывает вся семья, некоторые проделывают значительный путь: крайне важно, чтобы траурная процессия выглядела как можно более представительно, поскольку это одна из редких возможностей коллективно показать свое единство перед горджо/гадже; необходимо произвести впечатление. Однако не менее важно, когда мертвый рядом, собраться вокруг костра многочисленной группой, поскольку один человек или небольшая группа становятся уязвимыми для «призрака» умершего — «муло» на языке романи.

Ни в коем случае не допустить возвращения мертвых — постоянная, почти граничащая с одержимостью забота тревеллеров1970-х годов. Чтобы прогнать муло, чтобы защитить живых от его присутствия, они тщательно стирают все следы умершего: его имя больше не произносится, вещи раздаются как можно быстрее и дальше, фургон разбирается и сжигается, а металлические части на вес продаются