Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

чаще всего сделан из дерева, но и каменные стелы расшатываются и оседают, не проходит и десяти лет. Раз в столетие (не реже) — вот она, великая социальная и мемориальная уравниловка! — землю под кладбищем перекапывают, остатки костей собирают, площадку выравнивают: сообщество мертвых готово к перезагрузке! [31]

Безусловно, в ту эпоху существовали заметные различия между кладбищами маленьких сельских приходов и больших городов — возможно, более значительные, чем в наши дни. В городах, например в Руане или на кладбище Невинных в Париже, на месте нынешнего фонтана с тем же названием в квартале Ле-Аль, существовали оссуарии — многоярусные галереи с арками: внизу хоронили тех, кому позволяли средства, а верхние ярусы заполнялись костями по мере того, как земля пространства в центре расчищалась для новых постояльцев. На территории больших кладбищ нередко устраивали общие могилы для нищих под открытым небом — тела укладывали рядами в несколько слоев, иногда едва присыпая землей, так что зимой волки, говорят, без труда раскапывали их в поисках пропитания, когда зимний холод гнал серых в городские предместья [32].

На средневековом кладбище царила строгая иерархия, но в основе ее лежал не столько принцип заметности могилы или монументальности семейных гробниц, сколько близость к святым реликвиям. Именно в этом состоял изначальный замысел при устройстве европейских кладбищ начиная с VII века: обеспечить погребение как можно ближе к святым, ad sanctos, сначала возле могил мучеников, затем рядом со святыми реликвиями и, наконец, вокруг церкви, которая олицетворяла тело Христово, утверждая его присутствие среди христиан и воплощая для них — а точнее, через них — саму Церковь (Ecclesia) как общину верующих, ею объединяемых. Однако приходская знать, похоже, не была готова довольствоваться погребением в ближней к апсиде части кладбища. Уже с VII века наиболее влиятельные члены общины претендуют на место внутри самой церкви — под плитами центрального нефа, а еще лучше — сразу у алтаря, святая святых храмового здания. Такая практика, знавшая свои пики и спады, продолжалась вплоть до окончательного отказа от нее в конце XVIII века, однако с самого начала духовенство относилось к ней с неодобрением (официальный запрет на захоронения внутри церковных стен зафиксирован уже в 563 году Брагским собором [33]). Подобные случаи, по-видимому, участились в Англии в XVI веке после закрытия монастырей Генрихом VIII [34], но приняли такие масштабы во Франции XVIII столетия, что аббат Поре сочиняет в 1745 году «Письма о церковных погребениях», где жалуется на царивший в храмах трупный запах, который не могло заглушить даже обильное воскурение фимиама [35]. Нехватка места под плитами, которые без конца вскрывали и вновь клали на место, чтобы принять новые тела, вынуждала могильщиков двигать «старожилов», высвобождая место для «новеньких»: пол церквей Средневековья и раннего Нового времени был местом нескончаемой пляски мертвецов. Даже надгробные плиты самых знатных усопших не могли больше гарантировать, что их останки сохранят целостность дольше, чем при захоронении снаружи.

В целом, за исключением «очень особенных мертвых», как Питер Браун [36] называл святых, кладбище не было предназначено для увековечения памяти об усопших: через постепенное забвение, которому способствует сама архитектурная конфигурация захоронений, оно фактически создавало достаточно усредненное, обезличенное сообщество мертвых (совсем как скелеты, чьи шутовские позы и оскаленные черепа изобилуют в иконографии «Плясок смерти» вплоть до XVI века). По сути, средневековое кладбище учреждало и поддерживало сосуществование живых и мертвых, их совместное участие в одной местной общине, объединенной вокруг церкви и управляемой ею. При этом живые посещали кладбища гораздо чаще, чем можно предположить с нынешним натянуто-стыдливым отношением к подобным визитам. На протяжении всего позднего Средневековья и эпохи Возрождения кладбища были местом активной общественной жизни, где, пользуясь святостью места и близостью к умершим, прихожане скрепляли клятвы и заключали сделки.

Одним словом, общество мертвых было желанным, их запах не столь оскорблял чувствительность современников, как можно было бы подумать, их присутствие скорее радовало, чем пугало, их вид никого не смущал.

Кладбищенская земля, перемешанная с останками усопших, превратилась в интенсивно используемое общественное пространство: вблизи захоронений располагались печи и мастерские гончаров или мясников с их прилавками, склады и погреба, жилые помещения; само же кладбище служило местом собраний — здесь вершился суд, здесь местные жители заключали соглашения, составляли или заверяли письменные документы. Благодаря рынкам и ярмаркам, представлениям, играм и прочим увеселениям пристанище мертвых становилось площадкой, где встречались и общались живые [37].

«Сакральными в данном случае были не могилы, — подчеркивает Мишель Лауэрс, — сакральной была сама общность живых и мертвых, объединенных землей» [38]. Связь, которую чувствовали живые со своими усопшими в средневековой Европе, укрепляется благодаря еще одному изобретению, продолжающему идею кладбища, а именно догмату чистилища [39]. Представление о некотором промежутке времени после смерти, когда «очистительный огонь» призван отпустить умершим грехи, распространилось в христианстве еще со времен святого Августина. Однако в конце XII века утверждается совершенно иная концепция третьего места между раем и адом, чье предназначение определяет переход слова «чистилище» [40] из прилагательного в существительное [41]. Эта новая космография привела не только к смягчению роковой дихотомии рая и ада, но и к вовлечению переживших покойного родственников в процесс улучшения его посмертной участи.

Изобретение чистилища порождает грандиозный рынок индульгенций — молитв, возносимых живыми за усопших, — который приведет Церковь к неслыханному обогащению, но вместе с тем и подорвет ее устои. Протестантская реформа — новый раскол христианского мира — коренится в лютеранском и кальвинистском отрицании чистилища и любых сделок с судом Божьим. Критика возобновится в XIX веке, на сей раз знаменуя ослабление позиций и в самой католической Церкви — как раз тогда, когда перемещение умерших за пределы кладбища Старого порядка [42], за пределы сферы контроля Церкви распустит прочные петли средневековой связи между живыми и мертвыми. Таким образом, эта связь является результатом согласования определенного обращения с останками (коллективное приходское кладбище как общая территория живых и мертвых) с определенной желаемой загробной участью умерших: попаданием в рай (и воскресением в Судный день) после пусть и неизбежного, но, насколько возможно, краткого пребывания в чистилище.

В этом контексте явления призраков, конечно, внушают страх, но они предсказуемы, если не сказать, что их ждут. Сам факт, что усопшие родственники приходят требовать молитв, возмещения причиненного вреда или уплаты долга — всего того, что может сократить срок их покаяния, — в порядке вещей. Историк Жан-Клод Шмитт это показал весьма убедительно: после категорического отрицания Отцами Церкви, считавшими привидения бесовским