Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр

В примерах, разобранных нами выше, разнообразие сделанных выборок текста приводит к тому, что эти прочтения чаще всего очень трудно заставить вступить в настоящий диалог — поскольку отсутствует относительное единство того, о чем они говорят. И с этого момента любое прочтение имеет дело скорее с подтекстом, нежели с общепринятым текстом произведения, который, разумеется, существует как материальный объект или как абстрактное понятие, но не способен уточнить, какой именно подход нужно выбрать для его даже относительной целостности.

*

Случайности выборки фрагментов тем явственней, что внутри одних и тех же отрывков или монологов одного и того же персонажа, даются не одни и те же цитаты, и эта разница порождает вопрос: да об одном ли и том же тексте говорят критики?

Например, Фрейд, Уинникотг и Лакан в разных местах своих исследований цитируют — все трое — знаменитую тираду Гамлета, начинающуюся фразой «Быть или не быть», но их внимание сконцентрировано на разных фразах из этого монолога[27]. Причем сделанные ими умозаключения совсем необязательно несовместимы друг с другом. Но и при этом вызывает сомнение, что так можно говорить об одном и том же тексте. Хорошо известно, насколько такая разноголосица в цитатах, которая не прошла бы незамеченной для любого критического мышления, может быть важной для психоанализа, где букве придается особенный смысл и где каждое слово может иметь решающее значение.

Эта проблема с цитированием имеет главным образом смысл негативный. Многие из прочтений дают по минимуму или вовсе не дают никаких точных ссылок на пьесу. Это касается и Фрейда, у которого бесполезно искать подробные ссылки и чьи выкладки чаще всего не подкрепляются цитатами — ни малейшей, даже в «Толковании сновидений», самом объемистом из всех трудов, в которых он упоминает «Гамлета», — ни даже никаким точным фрагментом пьесы.

И потому то, что является предметом обсуждения, не есть текст в собственном смысле слова, а тот образ, который он после себя оставил, неточное воспроизведение, которое читатель может разделить с критиком по своим воспоминаниям о прочитанном, но в котором он может и не сориентироваться. Оно отсылает к неясной и более или менее условной идее персонажа и интриге — определенное количество цитат, будь они приведены, могло бы ее подкрепить, но другие фрагменты без труда разгромили бы эту идею в пух и прах.

Итак, цитируется ли произведение в точности или же нет, критическая деятельность в любом случае ориентирована на часть текста, выбранную после предварительной работы[28]. Эта работа по выборке в случае с «Гамлетом» легче, чем с другими произведениями, из-за относительно небольшого объема пьесы. Но она всегда тайно присутствует, она и есть сам процесс критического восприятия, и она не позволяет спутать общепринятый текст с любым из текстов единичных, на которых и основывается всякое прочтение, в динамическом развитии его приблизительной оценки, составляющем как его силу, так и его слабость.

*

То, что мы попытались показать в нашей теории силлепса, позволяет продолжить и уточнить лишь внимательное рассмотрение работы по выборке фрагментов. Речь о теории, нарочно зацикленной на разнице между текстом и текстом, или, если угодно, разнице между общепринятым текстом произведения, трудно постигаемым, и текстом единичным, который каждый тайно себе представляет, предполагая в качестве гипотезы — слабой, но необходимой, — что речь о том же тексте, что и у другого комментатора.

Рассматривать вопрос под таким углом зрения — значит выводить на первый план исследования проблему референта[29], странным образом отсутствующую в большинстве размышлений на литературно-критические темы. Вопрос, который нужно поставить и решить с наиболее возможной точностью, заключается в следующем: что мы имеем в виду, когда говорим о тексте, — и в необходимости детально изучить особенности такого речевого высказывания.

Проблема референта на самом деле связана с лингвистическими исследованиями критической деятельности, задуманной как акт высказывания, в самом прагматическом смысле этого слова. В качестве предварительного условия она включает расположение критического высказывания внутри общей рамки, расположение коммуникации между темой и другой или другими темами, а не в двоичном отношении между этой темой и текстом.

Такое построение рамки коммуникации превращает объект коммуникации в проблему или, если угодно, делает проблематичной саму коммуникацию. Теоретиками речи, делавшими акцент на проблеме референта, — такими как Расселл, Огроусон или Лински[30], — руководило стремление изучать тип объекта, участвующего в литературном дискурсе, при этом не соглашаясь с тем, что этот объект — совокупность того мира, что создан текстом, но им не ограничивается, — может быть важен сам по себе. Говорим мы о пьесе «Гамлет» или о персонаже по имени Гамлет — этот вопрос становится первостепенным с той минуты, как прозвучал акт высказывания, и феномены, на которые направлено внимание, мыслятся уже не исключительно как феномены текста, но тесно связаны с положением языка, который позволяет им прозвучать.

И принятие этого положения побуждает нас сформулировать главное, что мы хотим различить в нашей книге: это разница между объектом и референтом, которых обычно путают. Когда двое вступают в спор о пьесе Шекспира, то их объект совершенно идентичен, по крайней мере если они запаслись двумя одинаковыми изданиями. Но все далеко не так однозначно идентично, когда мы говорим о референте — то есть о виртуальном мире, населенном живущими в нем выдуманными существами. Таким образом, между текстом как объектом и текстом как референтом пролегает тонкая прокладка критического высказывания, которое и само по себе простегано воображаемым, отделяющим текст от самого себя.

Такое размышление о речи выявляет главную проблему, центральную для всей теории о диалоге глухих: об удержании референта в неподвижном состоянии, и приводит к вопросу: а при каких условиях возможно удержать объект спора от соскальзывания в бесконечное движение? Это другой аспект проблемы силлепса, и его можно было бы резюмировать так: очертить с мало-мальской точностью пределы того, о чем на самом деле идет речь, во всяком случае в области литературы, очень трудно.

*

Такой тип рефлексии допускает заметное смещение вопросов к литературному тексту, сдвигая акцент с проблемы смысла (текста) на проблему референта (спора). Многочисленные подступы к литературному тексту — из коих наиболее широко представлена психоаналитическая критика — снова и снова возвращаются к вопросу: в чем смысл текста? Таким образом, мы видим, что этот единственный вопрос — или различные варианты его же — заключает в себе и нечто вроде постулата, тем менее исследованного, что произведение имеется только одно и существует в плане вполне материальном, то есть речь якобы для всех, кто к нему подступается, идет об одном и том же тексте.