Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев

Это я усвоил ещё в прошлой жизни, на второй своей войне, которую вёл в качестве приграничного генерала. Тогда я потерял хорошего сотника не в бою, а через неделю после боя: он просто сел на койку в казарме и не встал. Праздник в полевых условиях — это не роскошь. Это профилактика.

Поэтому, когда Эйра сказала «вечером у нас дома, я распорядилась», я не стал спорить ни секунды.

Мы вернулись в Вэйхолл на исходе второго дня после финала, и город принял нас так, как принимают победителей, о которых успели прочитать в газетах: то есть никак. Четыреста тысяч душ жили своей жизнью, кофе стоил как мой обед за два дня, витрины горели тёплым светом, и никому на Медной улице или на Аллее славы не было дела до того, что где-то в двух часах езды подросток убивал матку в гнездовом ярусе. Хороший город, правильный. В таких городах живут те, ради кого мы лезем в разломы, и хорошо, что они не знают подробностей.

Ворота нам открыл дядя Вэй, и его холодный взгляд профессионального убийцы считал наше состояние.

Две недели назад этот человек вёз нас всех из Блэкфена в Вэйхолл на турнир, четыре часа по шоссе, и за четыре часа Лина вытянула из него рецепт маринованной редьки, историю про то, как он в молодости уронил в реку чей-то мотоцикл, и обещание научить её водить. Немолодой цинланец с добрым круглым лицом, мягким голосом и руками, по которым любой понимающий человек сразу видит, что доброта тут отдельно, а руки отдельно.

Прозвище у него было Вэй Удавка.

Мне его сказала Эйра, ещё в Блэкфене, и сказала так буднично, как сообщают, что дядя работает бухгалтером. В семье, где второго генерала зовут Цао Два Ножа, прозвища раздают по инструменту, и я, услышав это, сделал ровно один вывод и больше к нему не возвращался. Люди с таким инструментом не оставляют никаких следов на теле, кроме тех, что им нужны, не поднимают шума и работают в одиночку. Это не боец переднего края. Это то, что приходит к человеку домой.

По её словам, дедушка Цао приставил его к внучке четыре года назад, и все четыре года он возил её в школу, ждал у ворот, пока она войдёт в двери, и только потом уезжал. Я думал об этом иногда: старик отдал внучке свою собственную тень и оставил себя без неё, и никому в семье, включая саму Эйру, не пришло в голову назвать это подарком.

— Дядя Вэй! — Лина повисла у него на шее, как на родном. — Вы нас видели? По телевизору! Мы выиграли!

— Видел, — сказал Вэй Удавка своим мягким голосом, аккуратно её отстраняя. — Всю трансляцию видел. И повторы тоже. — Он поверх головы Лины посмотрел на Эйру и добавил по-цинлански одну короткую фразу.

Эйра ответила ему тоже на цинланском, и я успел заметить, что уши у неё покраснели.

— Что он сказал? — немедленно спросила Лина.

— Что мой прадед был бы доволен, — сказала Эйра.

Соврала, конечно. Точнее, недосказала: фраза была длиннее ответа. Но у каждой семьи есть слова, которые не выносят за порог, и лезть в них я не собирался. Мне было куда важнее, что внутри Эйра распрямилась и сбросила с себя лишний груз.

Я смотрел на это с интересом мастера, наблюдающего чужую работу. С самого первого дня в школе я видел, как наша ледяная королева ходила с прямой спиной по школьным коридорам и держала лицо на плацу, но здесь спина стала другой: не выпрямленной усилием, а поставленной с рождения. Прислуга кланялась ей так, как кланяются настоящей крови, а не купленному титулу, и она принимала эти поклоны, не замечая их, потому что не замечать поклоны — отдельный навык, которому учат с трёх лет.

Госпожа Чен, точнее, свободная госпожа Чен. Слуги тоже уже знали о её выходке, как и знали о том, что господин Цао гордится своей внучкой, а значит, и слуги должны гордиться госпожой.

— Комнаты на втором, по одной на каждого, — распорядилась она в холле. — Ешьте, спите, просите у слуг что угодно. Спортзал в подвале, но, Кросс, если я узнаю, что ты сегодня туда пошёл, я тебя закатаю в подвале этого дома.

— Понял, — сказал Дэмион с достоинством человека, который собирался.

Ужин накрыли в зале, выходящем во двор, и накрыли по-цинлански: низкие столы, много маленьких блюд, чайник, который кто-то из младших подливал так бесшумно, что его переставали замечать через четверть часа. Дед Эйры на ужин не приехал, он оставался в своей усадьбе в двух часах к северу от Блэкфена, и я подумал, что старик правильно выбрал: молодым нужен вечер без старших.

Дальше был тот самый вечер, ради которого я всё это затеял.

Лина съела столько, сколько по её комплекции физически не помещается, и объявила об этом залу дважды. Дэмион на третьей чаше рисового вина рассказал, как в двенадцать лет стащил у отца боевое копьё и застрял с ним в дверях, и рассказывал так плохо, что смеялись до слёз. Потом дядя Вэй молча принёс доску для вэйцзи, поставил перед ним и сел напротив, и Кросс сдался на сороковом ходу, после чего немедленно потребовал вторую партию, а я сделал себе заметку: старик играет сильнее, чем показывает, и проигрывает ровно настолько медленно, насколько нужно, чтобы противнику хотелось ещё.

Алиса сидела рядом с Дэмионом вплотную и, когда думала, что никто не смотрит, находила его руку и держала за мизинец. Смотрели все. Не сказал никто, потому что в этой команде выросли не идиоты.

А Эйра наконец-то искренне смеялась.

Вот это стоило дороже любого кубка. Я хорошо запомнил её поведение и за всё время видел на её лице светские улыбки, ледяные улыбки, боевые оскалы и один раз, три дня назад над лежащим Эшберном, злую молодую ненависть. Смеха я не видел ни разу. Оказалось, у неё смех как у нормального восемнадцатилетнего человека, немного громкий и совершенно неаристократический, и она сама от него смущалась и прикрывала рот ладонью.

Целитель во мне сделал заметку и убрал её в папку с хорошими новостями. Папка была слишком тонкая, и каждый новый лист шёл в ней на вес.

Лян Чен приехал к середине вечера.

Я услышал его раньше, чем увидел: дорогой одеколон, сандал с цитрусом, дошёл до зала за пару шагов до хозяина. Он вошёл в