Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев

которой верит всё графство и, возможно, большая часть столицы. Пятнадцать лет безупречной, публично зафиксированной вражды между покровителем и воспитанником. И уважение, которое воспитанник не смог спрятать за полтора десятка лет, потому что чувство к старшему прячется хуже всего остального.

В моём мире это называли разведённой парой. Двое стоят по разные стороны зала, все считают их врагами, и никому не приходит в голову, что через них проходит одна линия.

Чья это линия и куда она ведёт, я пока не знал. Я просто запомнил эту информацию, и кто знает, возможно, она спасёт мою шкуру в один прекрасный момент.

— Зачем ты мне это рассказываешь, Чен?

Вопрос был обязательным. Не потому, что я не догадывался об ответе, а потому, что ответ на такой вопрос говорит о человеке больше, чем всё сказанное до него.

Лян ответил не сразу.

— Ты помог моей сестре, — сказал он наконец. — Я помогу тебе. Семья Чен всегда платит долги.

— Это правило или это ты?

— Это правило. — Он усмехнулся, и усмешка стала острой, как его ножи. — Но исполняю его я, и, когда дело касается её, я исполняю его щедро. Ты дал ей то, чего не дала родная семья. Значит, семья должна, а я в этой семье отвечаю за то, чтобы долги не гнили.

Он помолчал и добавил другим тоном, будто переложил разговор с одной полки на другую.

— И это только половина причины. Вторую половину я отдал тебе, когда ты победил Костолома, если ты помнишь.

Я помнил тяжёлую серебряную монету, которая всегда со мной, если я не в разломе. В Блэкфене носителей черепа было пятеро, и именно я стал пятым.

— Помню, — сказал я.

— Тогда ты понимаешь, кем я тебя записал. — Лян смотрел на воду. — Череп не дают за храбрость и не дают за деньги. Череп значит, что человек действительно что-то стоит в бою и держит рот закрытым. — Он повернулся ко мне, и в его лице появилось то самое, ради чего люди вроде него вообще встают по утрам. — А ещё череп значит, что рано или поздно мы с тобой встанем друг напротив друга. Такое правило, Доу. Все носители рано или поздно встречаются.

— Ты этого ждёшь.

— Я этого хочу, — сказал Улыбающийся Мясник просто. — Я чемпион графства четыре года. Четыре года я выхожу и знаю, чем всё кончится, ещё до гонга, и, поверь, это скучнее, чем звучит. А потом появляется мальчишка со сломанным ядром, который дерётся так, как дерутся люди, повидавшие много войн, и за несколько месяцев из мальчишки вырастает то, что готово убить в рукопашном бою людолова, у которого на счету уже есть один из носителей черепа.

Он снова улыбнулся своей фирменной улыбкой.

— Я не знаю, что ты такое, Доу. И не спрашиваю, у нас не спрашивают. Но однажды ты придёшь ко мне на ринг, и вот тогда мы оба узнаем много интересного. Поэтому мне выгодно, чтобы ты дожил. Победить тебя должен я, а не какой-то жирный барон с чужими деньгами. И я даже не уверен, что убью тебя.

Честно. До неприличия честно, и мне это понравилось.

Я знал эту породу. С такими можно строить дела на десятилетия и нельзя строить дружбу ни на день, но есть третье, редкое и надёжное: интерес хищника к хищнику. Такой интерес крепче приязни, потому что не зависит от настроения. Пока я расту, он будет мне помогать. В тот день, когда мы сойдёмся, он будет пытаться меня убить с полной отдачей и без всякой злости, а потом, если выживет, снова станет помогать.

В моём мире такие союзы называли волчьим родством и ценили выше клятв.

— Приду, — сказал я. — Не сейчас.

— Само собой, не сейчас. — Лян фыркнул. — Сейчас я тебя разберу за минуту, и мне будет неинтересно. Расти, Доу. Я подожду, у меня терпения на годы, как и у всех в моей семье.

— Тогда у меня встречный вопрос. — Я повернулся к нему. — Как семья отнесётся к тому, что она сделала?

Улыбка Ляна не изменилась, но что-то за ней подобралось.

— Её отец в бешенстве, — сказал он. — В настоящем, а не в показном. Эшберны при всех своих недостатках были входом в благородные дома, а он на этот вход потратил четыре года переговоров. Часть старейшин с ним заодно: старики считают, что девка опозорила семью при всём графстве, и говорят об этом громко.

— А другая часть?

— А другая часть боится дедушку Цао. — Лян произнёс это с явным удовольствием. — Дед был против свадьбы с самого начала, Доу. С первого дня, ещё до того, как её объявили. Он сказал тогда одну фразу, я её запомнил: «Мы не отдаём своих в дом, где их будут считать вложением». Тот спор он проиграл, потому что старейшины были за, а он тогда ещё не объявлял войну от имени семьи. Теперь объявил, а Эйра доказала, что у неё есть шанс получить личное дворянство.

— То есть за спиной у Эйры стоит второй генерал.

— За спиной у Эйры стоят второй генерал и всё боевое крыло, — сказал Лян, и в голосе его впервые за разговор не осталось ни улыбки, ни игры. — Боевое крыло под моим руководством. Кто хочет объяснить моей сестре, как ей следовало поступить, тот сначала объясняет это мне. Когда обсуждали её помолвку, у меня ещё не было влияния, теперь оно есть.

Он помолчал и добавил, глядя в тёмную воду:

— Пусть кричат. Дядя покричит и посчитает, он всегда считает, это его лучшее качество и худшее одновременно. Через месяц он сообразит, что после произошедшего за Эйру станут сватать по-другому: не как денежное вложение нашей семьи, а как самостоятельную силу. И тогда он объявит, что всегда её поддерживал. — Лян снова улыбнулся. — Такая у нас семья, Доу. Уродливая, но живучая.

— Значит, она в безопасности.

— Она в безопасности. — Он поднялся с бортика. — И теперь она свободна. Впервые за восемнадцать лет может ковать свою судьбу сама, а не по чужому договору, и это, знаешь ли, страшнее любой свадьбы. Свобода — штука тяжёлая. Немногие её выдерживают.

— Она выдержит.

— Знаю, — сказал Лян. — Иначе я привёз бы не пионы.

Он ушёл