Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

– Да, да, пойдемте же в кабинет, прочтемте его донесение. Что, братец Неелов, делать нечего, – прибавил князь, обращаясь ко мне из дверей, – рад бы, да нет денег, а на нет и суда нет, – и скрылся.

Беспокоить его вновь я не смел и решился ожидать Зедделера. Зедделер приехал только за два дня до выступления штаба. Время, проведенное в ожидании решения своей участи, было для меня самым мучительным. Лишь только Зедделер вышел из саней, я был уже у него.

– Людвиг Иванович! Вы мне дали слово, но меня оставляют здесь.

– Не тревожьтесь, любезнейший! Вы пойдете с нами. Зайдите ко мне через два часа.

Я явился через два часа.

– Можете вы идти в поход без вспомоществования на подъем? – спросил Зедделер.

– Могу.

– Если так, хорошо! Вы идете, князь согласен. Собирайтесь.

На другой день потребовали меня к Гурко.

– Ну, любезный, – начал он, – если вы уже охотитесь идти в поход, так сослужите же нам службу, отправляйтесь завтра квартиргером для занятия квартир на станциях корпусному штабу, а по городам – квартир для меня и для князя.

– Мне выдадут прогоны, подорожную?

– Нет, ведь вы знаете, что все суммы розданы.

– Но это не вспомоществование.

– Знаю, но и прогоны вытребованы только на то число офицеров, какое было предназначено прежде.

– Позвольте хоть открытый лист, иначе я не достану нигде лошадей и за деньги.

– И этого не могу, почтеннейший. Губернатор жалуется и без того, что много берем подвод, надобно вам нанимать по вольной цене.

Я не мог ничего сказать более, так было мне досадно, и, не раздумывая долго, пошел сам к губернатору. Губернатором был действительный статский советник Демфер. Я нашел его в губернском правлении, объяснил ему, что еду квартиргером корпусного штаба, что мне необходим открытый лист на пару лошадей; но так как Владимир Осипович совестится просить еще открытых листов, то я решился просить его сам лично. Демфер позвонил в колокольчик, вошел чиновник, и он приказал ему тотчас же выдать мне открытый лист, прибавя: «Я этот лист не поставлю в счет взятых штабом подвод, а вы продиктуйте сами чиновнику, что нужно прописать, чтобы вам нигде не было ни малейшей задержки».

Вечером я пошел откланяться к Гурко.

– Ну, почтеннейший! Как же вы едете?

– С открытым листом, я выпросил его у губернатора, и этот лист не будет поставлен в счет подвод, взятых штабом.

– И прекрасно! Желаю вам счастливого пути; в Пскове увидимся.

Возвратясь на квартиру, я нашел у себя одного из родственников, Александра Петровича Савурского. Он принял поселенную роту, чтобы иметь более удобства для жизни, и как человек семейный, отказывался от честолюбивых замыслов. Мы любили друг друга искренно; это был человек и с умом, и с душою; с грустью он прощался со мною, думая, что я, может быть, уже не возвращусь более; наше свидание действительно было последнее, но я остался жив, а он сделался жертвою бунта поселян.

Вечером я объехал некоторых добрых знакомых, простился с ними, а наутро перекрестился, сел в сани и с каким-то радостным чувством выехал в Псковскую заставу.

С штабом ехал только дежурный штаб-офицер и адъютанты по дежурству; все другие отправились прямо в Псков. С подполковником Родионовым я сошелся несколько ближе, он рассыпался в похвалах мне и позволил, расписав квартиры по станциям, со станции Борович отправиться также прямо в Псков. В Пскове я остановился в гостинице Вельса; туда же вскоре приехали и мои товарищи по штабу. По улицам беспрестанно звенели колокольчики; Псков казался и оживленным, и многолюдным. Офицеры Генерального штаба, назначенные состоять при главной квартире, неслись из Петербурга в Динабург, и останавливаясь, большею частью, только в гостинице Вельса, знакомились с нами, говорили о предстоящей кампании, и все были одушевлены самыми занимательными мечтами. В Пскове квартиры для князя, Гурко и всего штаба были уже отведены по распоряжению начальника 3-й гренадерской дивизии, генерал-лейтенанта Набокова, и мне оставалось только осмотреть их. Квартира полковнику Зедделеру назначена была в доме у губернского предводителя дворянства, Яхонтова. Это мне доставило случай с ним познакомиться, и я нашел в нем человека и доброго, и приветливого. 22 декабря вечером приехал в Псков главнокомандующий граф Дибич и, пробыв в городе часа два, отправился в Динабург. Толпы народа теснились на улице перед его квартирой, и каждый нетерпеливо желал взглянуть на забалканского героя, который спешил на новое поле брани, чтобы увенчать себя новыми лаврами. Все имели полную веру в его высокие военные дарования, и псковитяне, припоминая, что он находился в 1812 году у Витгенштейна, рассказывали друг другу, что он уже и тогда был одним из первых советников Витгенштейна, и что Псков обязан и ему своим спасением от грозного нашествия французов. «Что же, видели графа?» – спросил я у расходившейся по его отъезде толпы. «Видели, как же! Неуклюжий, да маленькой, а голова должно быть».

23-го числа были уже в Пскове князь и Гурко; Гурко встретил меня ласковее и просил 24-го же снова отправиться вперед. Обывательские лошади попались мне предурные, и я выехал из Пскова в 11 часов утра, поспел в Остров только в 12 часов ночи, утомленный и измерзший. В Острове я едва отыскал себе квартиру. Мой хозяин, купец, весьма был недоволен постоем, в особенности на Рождество, и желая от меня избавиться, показал мне комнату нетопленную. Как мне ни досадна была подобная негостеприимность, но, не видя возможности отыскивать в такое позднее время новую квартиру, начал ложиться спать в холодной комнате, не сказав хозяину ни малейшего упрека за его невнимание. Это, казалось, его растрогало, он предложил мне комнату потеплее, а на другой день был до того обязателен, что дал лучшую свою комнату и угощал меня, чем только мог.

Витебская губерния представила для меня картину новую и грустную. Местоположение было более волнообразно; между холмами, довольно высокими, частью покрытыми лесом, виднелись обширные озера; снег застилал поверхность земли самым тонким слоем; и из-под него высовывались огромные каменья, которыми были усеяны все поля. Деревни были более бедные и часто состояли из дымных лачужек с небольшими двориками. Крестьяне, с унылыми и грустными лицами, некрасивые наружностью, прикрытые одними лохмотьями, показывали ясно всю бедность этой страны и тяготившую их нищету. Местечки и города были многолюднее наших великороссийских городов, но вообще отличались нечистотою. Большая часть жителей состояла из евреев, которые, в своем длинном наряде, с ермолками на головах и босиком, толкались по улицам и суетились, как будто занятые какими-то важными хлопотами. В городе Люцене сходились на дневку два полка. Городок этот