Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

бедный, нечистый, и потому я был в большом затруднении отыскать сколько-нибудь годные квартиры для князя и Гурко. Исправник предложил мне отправиться за шесть верст на мызу графа Шадурского, уверяя, что у графа великолепный дворец, и он не откажется принять у себя князя и корпусный штаб, тем более что он сам служит губернским предводителем. Я согласился, оставил человека в Люцене, и уже вечером поехал вместе с исправником к графу Шадурскому. Великолепный дом был ярко освещен, гремела музыка, в окнах мелькали танцующие пары, у графа был бал. Исправник, вместо того чтобы идти со мной прямо к графу, провел меня по узенькой и грязной лестнице в какую-то контору и пошел доложить графу, оставив меня в конторе, как будто бы для того, чтобы быть свидетелем участи бедных крестьян, принадлежащих польским магнатам. Граф пировал и веселился, а его приказчик отнимал у нищих почти людей последний рубль, пытая их розгами и побоями. Через полчаса возвратился исправник и попросил меня следовать за собою; мы прошли несколько темных коридоров и вступили в освещенные залы; исправник хотел меня взять под руку, чтобы представить графу, но я отказался от этой излишней учтивости и пошел опять за ним. Миновав обширные залы, мы вошли в большую гостиную, наполненную ломберными столами, за которыми сидели играющие. В стороне от гостиной была бильярдная и там раздавались удары киями, катанье шаров и смех. Мы остановились перед одним из столов, и исправник с подобострастными и униженными ужимками показал мне на графа Шадурского. Это был человек небольшого роста, с серыми и тусклыми глазами, худенький, с незначительной наружностью и с надменной миною. При моем приближении граф было привстал, но потом опять опустился, не пригласив меня сесть на близ стоящее незанятое кресло, и, выслушав мою просьбу рассеянно, продолжал играть.

– Хорошо, – сказал он, обратясь к исправнику, когда я кончил, – покажите господину офицеру для его корпусного командира и штаба комнаты внизу, те самые, о которых я вам говорил.

С этим словом он кивнул мне небрежно головой, и я опять пошел за исправником, вполне раздосадованный подобным приемом.

Мы снова спустились по узкой лестнице вниз и долго шли по темным и довольно холодным коридорам, освещенным только одной свечой, которую нес в руках исправник. Наконец, исправник отворил дверь и ввел меня в две сырые со сводами комнаты. Мебели в них не было никакой, исключая кровати, покрытой соломою, и стола из простого дерева.

– Как?! – спросил я. – Это для корпусного командира и всего штаба?

– Да-с, так угодно графу.

– Это бессовестно.

– Воля графа-с – я здесь ничего.

– Прекрасно! Скажите графу, что я занимаю эти комнаты и буду ожидать здесь князя, пусть он увидит, как русских генералов принимают польские магнаты, которые сами занимают места предводителей. Это покажет образ мыслей и дух здешнего дворянства, и, вероятно, не останется неизвестным Государю.

Исправник посмотрел на меня с удивлением.

– Как же, – спросил он после минутного молчания, – вы здесь останетесь ночевать?

– Да, если вы меня завезли сюда; со мной ничего нет, теперь одиннадцатый час, я устал и лягу здесь.

– А как же свеча?

– Разве граф не может пожертвовать и свечой?

Исправник смешался и вышел. Я лег на постели, завернувшись в шинель, и проклинал графа.

Через несколько минут вошел снова исправник.

– Граф, – сказал он, – просит вас наверх, чтобы переговорить…

– Скажите вашему графу, – отвечал я отрывисто, – что после его грубого приема я к нему не пойду, и уверьте его, что я буду здесь непременно ожидать князя.

Исправник хотел меня убеждать исполнить беспрекословно волю графа, но я ему ответил довольно резко; он более не настаивал и вышел. Явился ко мне, однако же, с тою же просьбою кавалергардского полка штабс-ротмистр, но уже предложил ее учтиво, в чем-то извиняя графа.

– Скажите, сделайте одолжение, ротмистр, – возразил я ему, – вы, вероятно, точно так же оскорбились бы тем приемом, который был мне сделан графом и не пошли бы на моем месте к нему; зачем же советуете идти мне? Я не знаю графа, но думаю, что кто позволяет себе делать подобные невежливости, тот не может иметь никакого образования, а кто уделяет из великолепных своих палат сырые подвалы для помещения таких заслуженных генералов как князь Шаховской, который должен пользоваться уважением всех русских, тот не русский в душе, и я вижу в графе не соотечественника, но одного из числа тех неприятелей, против которых направляется русская армия.

– Это мой родной брат, – заметил штабс-ротмистр.

– Тем хуже для вас как офицера русской гвардии.

– Простите ему великодушно; это произошло от недоразумения.

– Недоразумения быть не могло, – возразил я. – Скажите лучше, от пренебрежения к званию генерала или от невнимания к словам русского офицера.

– Уверяю вас, нет.

– Я считаю себя оскорбленным графом, и не пойду к нему.

Штабс-ротмистр скрылся, и вскоре явился в сопровождении самого хозяина дома и исправника; последний выступал за графом как-то робко, дрожа как осиновый лист.

– Цо то есть? – начал граф, обращаясь к исправнику. – Вы, сударь, бестолковы! Отвесть подвалы! Разве я это приказал вам сделать?

Исправник молчал и низко кланялся; я видел, что это все была комедия, но заранее был доволен ее развязкой.

– Ради Бога, простите меня, – сказал граф, подавая мне руку. – Виноват, крайне виноват, но вините не столько меня, сколько нашего исправника, это не для вас комнаты. Вы расположитесь наверху в моем кабинете, а для князя и его штаба весь мой бельэтаж к услугам. Это недоразумение, верьте же мне, недоразумение, и потому не помните зла и согласитесь быть моим гостем на сегодняшнем бале.

Упрямиться далее было бы смешно; цель моя была достигнута: граф пришел извиниться сам, и все могли надеяться получить прекрасное помещение. Он взял меня ласково за руку, мы вошли в танцевальные залы; он представил меня некоторым почетным дамам, ловко, любезно извиняя, что я в походной форме, и я, несмотря на усталость, танцевал до трех часов утра. Бал был самый оживленный. Это была первая моя встреча с польским обществом. Дамы, девушки казались мне грациозными и любезными; мужчины несколько надменными. Я был в каком-то совершенно новом для меня мире: незнакомые вовсе лица, совершенно иной порядок бала, общая непритворная веселость, бесконечные танцы и польский язык, как-то странно звучащий в ушах, все это казалось мне каким-то чудным волшебным сном. Разговор дам и девушек я понимал хорошо, сам же объяснялся частью по-французски, частью коверкая русский язык на манер польского; из этого выходила странная смесь; меня, однако же, также, кажется, понимали, нисколько не смеялись, и ловкие паненки с первого же вечера начали мне давать уроки в польском языке. Отужинав и переночевав у графа, я уехал от него на другой день поутру, расставшись совершенно