Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

а за аллеей, по углам залы, стояли ломберные столы. Посетителей было уже до 500 человек, но бал не открывался, музыка молчала, потому что не приезжал еще Храповицкий, который, как казалось, поджидал с своей стороны князя. Полуэктов, генерал-лейтенант и начальник 2-й гренадерской дивизии, давно уже любезничавший с дамами и соскучившийся ожиданием, приказал музыке играть и открыл бал польским. Вскоре явился Храповицкий; Полуэктов встретил его и объявил, что он уже распорядился. Храповицкий не совсем был доволен, но, сохраняя вежливость, ему оставалось только благодарить Полуэктова и извиниться, что он сам опоздал. Заметив потом вошедшего князя в сопровождении Гурко, Полуэктов в несколько шагов очутился перед князем, схватил его за руку, и как князь ни отнекивался, ни пятился назад с большой неловкостью, Полуэктов уже увлекал его по зале, ввел в круг и представил почетнейшим дамам виленского общества. Отделавшись от Полуэктова и его представлений, князь поспешил скрыться в аллее и прохаживался скромно, уступая первую роль Полуэктову. Бал был изящный, но не вполне оживленный и непродолжительный; по отъезде князя и Храповицкого все спешили тотчас же разъехаться.

Ни князь, ни Храповицкий не доверяли расположению виленских жителей, подозревали какие-то заговоры, давали наставление караулам быть осторожнее и приказывали нам иметь все свои вещи уложенными и при первой тревоге являться в дом генерал-губернатора. Эти опасения день ото дня усиливались, и раз, когда мы собрались поутру в кондитерскую, прибежал туда топограф и подал записку от Зедделера. «Господа, – писал он, – будьте готовы, уложите вещи, прикажите оседлать лошадей и при первом ударе в барабаны спешите в дом генерала Храповицкого». Мы бросились на квартиру, приготовились; по улицам была какая-то суета, верховые скакали вперед и назад, народ проходил толпами, экипажи неслись быстрее. «Что мы будем делать, если вспыхнет возмущение? – говорили мы. – Нам трудно будет добраться до дома Храповицкого, нас могут захватить в самой квартире». Мы осматривали все выходы из дому и часа три пробыли в самом неприятном ожидании. Вдруг раздался стук барабана; народ на улицах зашумел, мы опрометью бросились с лестницы, сели верхами, выехали за ворота и увидели спокойно вступающий в Вильно один из гренадерских полков. Со смехом возвратились мы назад, а через полчаса узнали, что вся тревога произошла от того, что Храповицкий открыл у жителей заготовленное оружие; отправлена была команда забрать его, и оказалось, что все это оружие состояло из двух плохих ружей, четырех пистолетов и двух старых сабель. Это оружие с триумфом принесли к Храповицкому и по следствию нашли, что хозяин оружия владеет им уже около десяти лет и удержал его у себя потому, что, будучи больным, не имел случая читать повеления генерал-губернатора сдать все оружие в арсенал.

Из Вильно 2-я гренадерская дивизия должна была отделиться от 1-й и 3-й дивизий, направляемых на Ковно, и следовать в Гродно, где находилась главная квартира фельдмаршала; поэтому должность моя квартиргера корпусного штаба с приездом в Вильно окончилась; корпусный штаб оставался при 1-й и 3-й дивизиях, а я, как назначенный помощником дивизионного квартирмейстера 2-й гренадерской дивизии, поступил в штаб дивизионный. В Вильно приехал и капитан барон Зальца; он служил прежде при департаменте военных поселений, находился и на съемках, был человек образованный, умный, приветливый, вполне способный, но незнакомый еще вовсе со службой при войсках, до крайности ленивый и избалованный спокойной петербургской жизнью. Я заехал к нему в гостиницу; с первой же минуты познакомился с ним довольно близко, и мы согласились отправиться до Гродно вместе. С бароном Зальца ехал из Петербурга Генерального штаба поручик Гассинг, только что переведенный из корпуса путей сообщений, добрый малый и прекрасный товарищ. От Зальца я поехал явиться к Полуэктову, который был непосредственным моим начальником, потому что я считался в одном из полков его дивизии. Я слышал, что он обходится со своим штабом очень фамильярно, но никак не ожидал, чтобы эта фамильярность могла простираться до такой степени. В кабинете его сидели в халатах: адъютант гвардии штатс-капитан Полторацкий и гевальдигер Овцын, дивизионный доктор Кустов и подпоручик одного со мною полка, товарищ по школе, князь Шаховской, находящийся на постоянных ординарцах у Полуэктова; каждый из них говорил громко, не обращая никакого внимания на генерала, который слушал сидя за столом доклад и ввязывался порою также в их разговор. Сам он был в военном сюртуке без эполет и без галстука, а докладывавший ему старший адъютант, поручик Карпов, хотя в галстуке, но в халате.

Я явился к генералу.

– Здорово, золотой мой, садись.

Я сел.

– Что, золотой, к нам? Очень рад! Нечего, братец, делать в этом корпусном штабе. Мы живем попросту, все вместе и работаем, и веселимся. Унижаться не унижаемся, да и чваниться не любим. Прошу, любезный, если хочешь с нами быть в ладах, не отделяться от других. С кем ты поедешь до Гродно?

– Я хотел просить позволения отправиться вперед с бароном Зальца.

– С Богом! Господь тебя благословит! Ступай! Да, Зальца, братец, намерен поехать из Гродно в отпуск на полторы недели, чтоб взять у своего брата для похода лошадей; так ты у меня смотри, распорядись получше! Узнай, как полки должны вступать в Гродно, с церемонией или без церемонии? Куда дивизия направится из Гродно? Будет ли главнокомандующий ее смотреть? И обо всем этом вышли мне на последнюю станцию перед Гродной записочку. Да не позабудь, золотой мой, посмотреть и мне квартирку, много одолжишь. Прощай же! Дай я тебя перекрещу и поцелую.

На расставанье Зедделер сделал для всех офицеров Генерального штаба и прикомандированных обед в ресторации Милера, обед был веселый и приятный. После обеда мы отправились все вместе смотреть весьма замечательного ученого пуделя, который складывал задаваемые ему слова и делал сложение и вычитание. Когда мы возвратились на квартиру и начали об этом рассказывать денщику Брунова, который был так глуп, что не умел сосчитать до двадцати, он пришел в такое бешенство, что решился непременно убить пуделя, и чтобы он не исполнил своего намерения, надобно было за ним присматривать.

В Вильно Зедделер написал для офицеров Генерального штаба Гренадерского корпуса и прикомандированных подробную инструкцию их обязанностей во время войны. Эта инструкция была до того хороша, что я могу сказать утвердительно, что она познакомила меня вполне с своею новою обязанностью и я не встречал затруднения ни в занятии позиций, ни в расположении войск, ни в выставлении аванпостов, ни в рекогносцировках. Все в ней было и коротко, и ясно. 12 января перед вечером Зальца, Гассинг и я выехали из Вильно. При выезде нам повстречались похороны. Это, кажется, должно бы было произвести на