Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

– Это удивительно! Вы на крыльях летите. Если будете представляться цесаревичу, – прибавил генерал, поклонясь мне, – он принимает через час.

– Кто это? – спросил я у Вальховского, когда мы вышли в другую комнату.

– Корпусный командир, генерал-адъютант барон Розен.

Через четверть часа я пошел в приемную цесаревича; у него никого еще не было.

– Вам угодно явиться Его Высочеству? – спросил у меня очень вежливо адъютант.

– Точно так, и передать Его Высочеству поручение главнокомандующего.

– А! Вы из Гродно! – заметил адъютант, уходя от меня во внутренние комнаты, а через минуту вышел и Его Высочество.

Он был в сюртуке лейб-гвардии Волынского полка, без эполет, с Георгием 2-й степени на шее; сюртук его был расстегнут. Нависшие брови придавали его лицу суровость, но она несколько смягчалась приветливой улыбкой.

Он подошел ко мне молча; я передал ему поручение главнокомандующего; конверты взял у меня адъютант по сделанному Его Высочеством знаку глазами.

– Вы при главной квартире? – спросил он.

– Прикомандирован к Главному штабу и состою при 2-й гренадерской дивизии.

– Где ваш корпус?

Я повторил то же, что сказал Розену.

– Это невозможно! – перервал цесаревич с живостью.

– Смею уверить Ваше Высочество.

– Как в месяц пройти такое расстояние! Сколько же у вас осталось больных на дороге?

– До Вильны 50 человек.

– В полку?

– В целом корпусе.

– А слабых сколько везут за полками?

– До Вильны 90.

– Это просто невозможно! Или ваши гренадеры удивительное войско; да, впрочем, гренадеры всегда были истинными гренадерами. Зачем же отделена от корпуса ваша дивизия?

– Не умею доложить, но она должна поступить в отряд Вашего Высочества.

– А! Ко мне, очень рад! Мне не в первый раз знакомиться в бою с гренадерами; да только, – прибавил он, задумавшись, – не думаю, чтобы нам пришлось иметь какое-либо дело, и не знаю, зачем собирают так много войск! Стоит развернуть русские знамена, загреметь нашим барабанам, и Польша снова покорна. Число мятежников невелико и никогда не сравнится с числом приверженцев.

Цесаревич на минуту замолчал.

В это время вошел Розен и еще какой-то генерал в мундире Генерального штаба.

– Слышали, господа! Гренадерский корпус прошел уже Вильно, а 2-я гренадерская дивизия на пути от Гродно к Белостоку.

– Да, слышал, Ваше Высочество, – заметил Розен.

– Это неимоверная быстрота, – прибавил другой генерал.

– И если бы господин офицер привез мне не официальные известия, – сказал снова цесаревич, – я бы просто не поверил. 2-я гренадерская дивизия поступает в команду ко мне, – прибавил он, обратясь к незнакомому генералу, – и потому рекомендую вам господина офицера, он по вашей части.

Генерал подал мне дружески руку. Это был генерал-квартирмейстер Его Высочества генерал-майор Данненберг.

– Ваша фамилия? – спросил цесаревич.

– Неелов.

– Очень рад с вами познакомиться. Прошу, пока будете в Белостоке, обедать каждый день у меня в сюртуке, запросто. В Белостоке вы лучше моего обеда не достанете, я уверен.

– А ко мне ужинать, – прибавил Розен.

– Кто командует 2-й гренадерской дивизией? – спросил еще цесаревич.

– Генерал-лейтенант Полуэктов.

– Помню. Борис… Борис…

– Владимирович, – прибавил я.

– Так.

– Он был у меня батальонным командиром! – прибавил Розен.

– Да, да, в Преображенском полку. Я обедаю в четыре часа.

Царевич поклонился, и я вышел.

В чертежной я нашел многих офицеров Генерального штаба с малиновыми выпушками на мундирах и сюртуках. Они встретили меня ласково, осыпали расспросами, с готовностью принялись помогать мне, и дислокация дивизии составлена была менее нежели в два часа. Более других мне понравились своей любезной лаской гвардейского Генерального штаба штабс-капитаны Ливен и Слевицкий[2]. Часу в третьем пришли в чертежную Данненберг и Вальховский. Данненберг расспрашивал у меня также о Гренадерском корпусе, заметив, что он верно знает моего отца или дядю, который живет в Царском Селе, и показывал мне дружеское расположение.

Обедало у цесаревича человек 20; обед был хороший, но не роскошный. Цесаревич много говорил, шутил и все были веселы без малейшего принуждения. Здесь я увидел новое замечательное лицо, графа Куруту, начальника штаба цесаревича. Когда Екатерина II мечтала отнять у турок Константинополь, восстановить греческую империю и назначить царем Греции Константина Павловича, которому и самое имя Константина дано было с тою мыслью, чтобы подтвердить слова существующего между греками предсказания, что Константину суждено основать новую греческую империю, еще тогда этот Курута, грек родом, небольшим мальчиком, как дядька, товарищ и учитель греческого языка был приставлен к цесаревичу Екатериной. Надежды ее не сбылись, но Его Высочество с тех пор уже никогда не расставался с Курутою. Курута как грек был хитер, ловок, умел снискать полную доверенность Его Высочества, но не был никогда государственным человеком и не славился своим обширным умом. Несмотря на это, привязанность, питаемая к нему цесаревичем, возвысила его на степень полного генерала, андреевского кавалера и доставила ему титул графа. Я уже встретил Куруту слабым и дряхлым стариком без всякой энергии. Он был небольшого роста, довольно полный, с морщиноватым лицом, без выражения в тусклых глазах, так что физиономия его очень мало говорила в его пользу. К делам он был довольно равнодушен и многие приказания Его Высочества исполнялись уже мимо его; он был начальник штаба более по наружности. Из адъютантов Его Высочества мне понравились Монроэ и Грессер. Штаб цесаревича вообще был составлен из людей образованных, вежливых и обязательных.

Я обедал у цесаревича дня три до приезда в Белосток главной квартиры и дивизионного нашего штаба; потом множество работы и большое число посетителей у цесаревича мешали мне долее пользоваться его лестным приглашением. Несколько раз мне случалось слышать от него и потом его твердые убеждения, что войны не будет, и что напрасно собирают так много войска. Раза два он обращался и ко мне с вопросами о Гренадерском корпусе и о состоянии, в котором находятся новгородские поселения, и всегда казался приветливым и ласковым. Я не скрывал от Его Высочества того, что в поселении недовольны ни крестьяне, ни войска, что поселян тяготит форменность, и что, несмотря на разработку войсками полей, крестьяне очень обеднели, как от поселений огромными деревнями на местности, вовсе неудобной для хлебопашества, так и от того, что у них отнята большая часть рук от земледелия сформированием из всех взрослых парней, от 18 до 25 лет, резервных батальонов. Войска же обременены тяжелыми работами и изнурены недостатком хорошего приварка. Цесаревич соглашался и, обращаясь к Куруте или к Розену, говорил, что заведение поселений в России рановременно, но что самая главная ошибка состояла в том, что для первоначальных поселений избрана Новгородская губерния, населенная закоренелыми раскольниками и представляющая, по топографическим свойствам края, самые большие затруднения для приведения в цветущее состояние земледелия. «Образчик выбран самый дурной, – прибавлял он, – военные поселения не понравятся русским и не примутся в России». Жалел также цесаревич, что на Гренадерский корпус, всегда отличный в боях, и оживленный самым воинственным духом, выпал жребий образовать первые поселенные войска. «Правда, – замечал он при этом, – ни с каким