Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

к верным успехам. И если бы при этом Хлопицкий и не достигнул бы некоторых целей, то, конечно, замедлил бы надолго открытие кампании со стороны русских, отдалил бы войну от владений Царства Польского и не лишился бы, но напротив, более приобрел бы средств для усиления своей армии. Но для исполнения этого предприятия надобно было иметь более решительный характер и обладать бóльшими военными дарованиями, нежели какие были у Хлопицкого. Из последующих мнений мнение Хржановского более других заслуживает внимания: оно доставляло возможность отрезать левое крыло от главных сил русской армии, нанести ей отдельное поражение и задержать Дибича на Буге. Но Хлопицкий не согласился и с этим, и Дибич на этот раз безнаказанно раздробил свои силы и направился к Варшаве по нескольким путям концентрически. Словом, со стороны Дибича это были маневры австрийцев, беспрестанно ими повторяемые, и если бы находился против него не только Фридрих II, или Наполеон, но даже Скржинецкий, Дибичу бы дорого пришлось поплатиться. Из этого видно, что польская война началась, так сказать, ошибками с обеих сторон, которые впоследствии со стороны Дибича не один раз повторялись и были главной причиной огромных потерь и продолжительности кампании.

Последствия тотчас же показали ясно невыгоду подобного направления русской армии; с самого перехода через границу наступили оттепели, дороги начали портиться, и Дибич, опасаясь, чтобы при продолжении оттепели не сделалась невозможной переправа через Буг, через три перехода изменил направление главных сил своей армии, поворотив влево, чтобы скорее переправиться на левый берег Буга, а именно: Литовский корпус должен был переправиться в Броке, а отряд цесаревича и 1-й пехотный корпус – в Нуре. 3-я пехотная дивизия присоединилась при этом к корпусу Палена, а отряд Мандерштерна должен был идти на Остроленку и оставить авангард князя Шаховского, который получил повеление следовать через Остроленку на Пултуск и Сиероцк. Дибич этим движением облегчил себе переход через Буг, сблизился с левым крылом, но уже являлся с главными силами против фронта польской армии и должен был наступать к Варшаве по такому пути, где на каждом шагу представлялись для неприятеля оборонительные позиции. Но главная здесь невыгода оказалась в направлении, данном правому крылу; оно осталось отброшенным на далекое расстояние, без всякой связи с главными силами, и армия, так сказать, при самом первом моменте лишена была содействия 20 000.

2-я гренадерская дивизия перешла границу в Сураже. Зальца и я слезли с лошадей и перешли границу пешком.

– Что-то ожидает нас? – сказал Зальца.

– Не знаю, – отвечал я, – но меня не томит дурное предчувствие.

– Я бы хотел, если останусь жив, – сказал Зальца, – быть переведенным в гвардейский Генеральный штаб и получить Анну на шею.

– А я, – заметил я ему, – быть переведенным в Генеральный штаб, получить Анну 3-й степени и не быть раненым, потому что тяжелая рана хуже смерти.

До 31 января мы имели одну дневку и были уже в 15 верстах от Нура. Полки, сделав переход, располагались на тесных квартирах в 6 или 8 деревнях; на случай тревоги назначались сборные пункты в тылу дивизии, а для дальнейшего следования сборные пункты выбирались впереди. Полки сходились туда к назначенному часу; на половине пути делали привал, и потом, приближаясь к ночлегу, расходились в стороны, по путям, указываемым батальонными адъютантами, которые съезжались каждый вечер ко мне и получали самые подробные наставления и даже наскоро набросанные карточки. Зальца предоставлял мне делать все эти распоряжения, и не столько по своей лености, сколько по доверенности, которою я у него пользовался. Переходы наши были довольно приятные: цесаревич со своим штабом ехал большею частью вместе с нами, впереди 2-й гренадерской дивизии, также верхом; часто вступал в разговоры, шутил, смеялся, но никогда, однако же, разговор его не касался до предстоящих действий; иногда он только интересовался узнавать от Зальца или от меня, хорошо ли полки размещаются по квартирам и радушно ли жители встречают русских; мы не замечали нерасположения жителей, потому что войска сохраняли большой порядок, и цесаревич, казалось, был доволен нашими ответами. От 2-й гренадерской дивизии на ординарцах у цесаревича был Екатеринославского полка подпоручик Чернышев; он часто смешил цесаревича рассказами, но порой и досадовал его своей игрой на фисгармонике; при этой игре лошадь цесаревича била задом, и он несколько раз, бывало, говаривал: «Чернышев! Опять! Я говорил тебе; вот увидишь, прикажу отнять у тебя эту глупую фисгармонику; а если, братец, – прибавлял он, уже шутя, – у тебя такая страсть к. музыке, то отъезжай сажень на сто в сторону и наигрывай себе сколько хочешь». Чернышев иногда повиновался, отъезжал в поле и, делая лансады на своем коне, наигрывал и заставлял цесаревича хохотать от души. 2-я гренадерская рота Екатеринославского полка составлена была из самых рослых людей целой дивизии, отличающихся огромными черными бакенбардами и усами. Цесаревич не раз любовался на эту роту, и Полуэктов каждый день приводил к нему двух фланговых гренадер; цесаревич приказывал их кормить своим обедом и отпускать им по бутылке шампанского, но они жалели, что это была не простая водка.

Бригадными командирами во 2-й гренадерской дивизии были генерал-майоры: в 1-й – Чеодаев, во 2-й – Бушен и в 3-й – Фрейганг. Дивизионная квартира останавливалась с полком принца Павла Мекленбургского, потому что командир полка, полковник Циммерман, был с нами в артели. Полуэктов, постоянно ласковый, нелюбим был своими адъютантами; они не позволяли ему даже останавливаться с нами на одной квартире, когда ему этого хотелось, и провожали его словами: «У вас есть своя квартира, ваше превосходительство, и лучше нашей; зачем же стеснять нас». Правда, нельзя было отчасти и не отказывать ему, потому что он, помещаясь сначала скромно, через несколько минут овладевал всею комнатою или хатою, приглашая расположиться здесь же генерала Фрейганга, и оставлял по несколько часов приходящих к нему по службе офицеров, говорил без умолку, никому не давал отдыхать, а иногда, удерживая приходящих обедать, поглощал с ними весь наш обед и оставлял нас голодными. На привалах и ночлегах находившиеся при каждом из нас казаки доставали фураж очень исправно; провизию можно было закупать, и мы не имели ни в чем недостатка. Каждый день нам казалось, что мы встретим неприятеля, предполагали уже видеть на высотах его аванпосты и за горами двигающиеся войска, но вынимали зрительные трубы и разочаровывались.

30 января вечером, когда мы расположились на ночлег и Зальца с Полторацким отправились в главную квартиру, получена была диспозиция, «чтобы войска на следующий день шли со всеми военными предосторожностями, ружья были бы заряжены и боевые патроны в готовности, чтобы при встрече с неприятелем не быть приведенными в