Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов

к Седлецу. Это была первая неудача, встреченная Дибичем; быстрота движения армии прекратилась, и главнокомандующий, опасаясь, чтобы, в случае замедления движения транспортов и переправы их, войска не остались без продовольствия, приказал сохранять находящийся в ранцах пятидневный запас сухарей и продовольствовать войска правильным сбором запасов, т. е. реквизицией. Для этого при расположении на тесных квартирах во время переходов назначался для каждой дивизии особый район, который дивизионные квартирмейстеры обязаны были разделять между полками поровну.

Это была первая реквизиция, вынужденная необходимостью, которая имела весьма вредное влияние на ход самой кампании. Войска, сохранявшие до того времени строгий порядок, не возбуждали негодования жителей, и жители смотрели на русских солдат не так, как на неприятелей; но со введением реквизиции их мнение скоро изменилось.

Нечаянная оттепель выставлена была главным препятствием, встреченным главнокомандующим в исполнении своих преднамерений, но, кажется, причины препятствий надобно искать глубже. Западные губернии, объявленные с небольшим за месяц на военном положении и бедные лошадьми, не могли снаряжать больших транспортов, необходимых как для своза запасов в пограничные пункты, так и для постепенного их доставления за армией, двигающейся с быстротой; и не от оттепели, затруднившей переправу через Буг, начал оказываться недостаток в продовольствии, но от малых подвозов. Притом главные магазины находились в Белостоке и Гродне, и изменение в направлении армии отдалило их на значительное расстояние. И потому реквизиция была следствием недостатка в хорошо обдуманном и прочно устроенном основании действий. И если Дибич может подвергнуться некоторому осуждению за первое, то второе, т. е. прочное устроение, от него не зависело. Обстоятельства требовали и немедленного открытия действий, и быстроты движений, а при этих условиях трудно было заботиться об устроении прочного основания. Дибич, как кажется, надеялся помочь этому недостатку деньгами, закупая продовольствие в самом Царстве Польском, богатом хлебными запасами; но денег, несмотря на нетерпеливое его ожидание, не высылали к нему из Петербурга, и окружающие его часто слышали, как он говорил с особенною досадою: «Без денег воевать нельзя; чтó я могу сделать без денег».

По диспозиции 3 февраля наша дивизия должна была пройти Седлец и, следуя по шоссе, расположиться верстах в 6 за городом, также по деревням. Ночью со 2-го на 3-е мы слышали вправо довольно сильную канонаду, и на другой день узнали, что Скржинецкий сделал ночное нападение на авангард Влодека при Пневнике, привел в тревогу весь 6-й корпус и, забрав до 60 человек пленных, отошел снова к Добре. В эту же ночь в авангарде Сакена шарахнулись лошади, оторвались от коновязей и несколько лошадей пропало. Седлец был уже занят накануне отрядом Анрепа; находившийся там дивизион польских улан отступил по направлению к Калушину. Мы вступили в Седлец 3-го, рано поутру.

Седлец – чистенький и хорошенький городок, построенный на ровной, открытой местности, но немноголюдный. Нам хотелось остаться в городе отобедать, но так как цесаревич был уже в Седлеце и занял большую корчму при самом выезде из города, на той улице, по которой должна была проходить дивизия, то мы не смели отлучиться от своих мест, и весь штаб ехал впереди дивизии. При выходе из Седлеца мы увидели по шоссе густую пыль, и вскоре перед нами явились верхами генерал-адъютант барон Гейсмар, обвязанный по сюртуку красной шалью, и генерал Насакин, его начальник штаба.

– Куда вы идете? – спросил живо Гейсмар, остановив на всем скаку свою лошадь перед Полуэктовым.

– Вперед, и стану на квартирах за Седлецом.

– Куда вперед! Какие квартиры! Я генерал Гейсмар, начальник летучего отряда, или левого крыла.

– Знаю.

– Я разбит, я отступаю; здесь на носу неприятель.

– Если вы разбиты, – заметил важно и хладнокровно Полуэктов, – то я еще не разбит; если вы отступаете, то из этого не следует, что и мне должно отступать с целой дивизией гренадер; а когда неприятель точно на носу, как вы говорите, то на квартирах я не стану. Расположите полки, – прибавил он, обращаясь к Зальца и ко мне, – на позиции впереди города, а я спрошу приказания Его Высочества.

– А Его Высочество здесь, – перебил Гейсмар.

– Здесь, налево, в корчме – поедемте к нему.

– Ваше превосходительство! Позвольте и мне с вами, – спросил Зальца, – а дивизию расположит Неелов; может быть, нужно будет тотчас же отдать приказания.

– Хорошо, поедем.

Все поворотили к корчме, занимаемой цесаревичем; дивизия продолжала идти, а я поскакал вперед по шоссе за город, чтобы выбрать позицию. Здесь я встретил отряд Гейсмара, отступающий в совершенном беспорядке: изнуренные лошади, покрытые пылью и пеной, усталые лица солдат, из которых многие были окровавлены и едва держались на лошадях, артиллерийские лошади без орудий; несколько экипажей, нагруженных ранеными и убитыми, и все это составляло нестройную толпу, впереди которой на полных рысях ехал седой генерал-майор Пашков.

– Откуда вы? – спросил он меня.

– Из 2-й гренадерской дивизии.

– Где она?

– Вот голова колонны выходит из города, а за нею следует и гвардейский отряд цесаревича.

– Где генерал Гейсмар?

– Поехал к Его Высочеству.

– Слава Богу! Так, стало быть, мы можем остановиться. Стой! – скомандовал он. – Спешиться и отдыхать! Здесь гренадеры.

Долго задумываться над выбором позиции было некогда, тем более что, по уверению Пашкова, неприятель был недалеко. Местность перед городом была открытая, ровная и спускалась лишь самой легкой покатостью к небольшому ручью Мухавцу, протекающему впереди. Я взял жалонеров, построил их в резервный порядок по обеим сторонам шоссе, и дивизия вскоре заняла свое место. Отряд Гейсмара располагался за гренадерами и состоял из двух полков, Виртембергского и Переяславского конно-егерских; другие два полка отступали, как говорили, по другой дороге и вовсе не потерпели поражения. Долго еще тянулись отсталые кавалеристы на раненых лошадях; командир одного из полков, полковник Новосильцев, лежал в коляске мертвый, проколотый насквозь в грудь пикой. Картина была самая неприятная: стон раненых, отчаяние отряда, все это было и грустно, и тяжело. Сойдя с лошади, я вступил в разговор с генерал-майором Пашковым.

– Я делал все наполеоновские кампании, – говорил он, – бывал в самых жестоких сражениях и всегда дивился храбрости русских, но подобного случая никогда не видывал; лучше бы не пережить его!..

Слезы текли ручьями из его глаз при этих словах, и эти слезы генерала, поседевшего в боях, красноречивее всех слов говорили о происшедшем.

Каждый из офицеров подходил, рассказывал о частностях сражения, оправдывался за себя, но все сознавались, что дело было неудачно. Один только фейерверкер, спасший, как говорили, четыре орудия своей находчивостью, посреди этих смущенных лиц расхаживал с каким-то торжествующим видом.

Я после имел случай снимать это поле сражения; из рассказов вывел было довольно ложное заключение об этом деле; но теперь, разобрав и сравнив все обстоятельства и слухи, убедился, что дело генерала Гейсмара состояло в следующем: генерал Гейсмар с дивизией конных егерей, составляя правую колонну левого