Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

я подался вперёд. — Долгий бунт — не признак прочного порядка, князь, а знак, что вода вот-вот хлынет через гребень плотины. Неволя и есть та плотина: чем выше её надстраивают, тем страшнее прорыв. Реформа лишь открывает шлюз заранее, пока паводок не снёс всё разом

Тишина в зале стала другой. Каждый пример, которым меня хлестал белгородский князь, развернулся теперь против него же. И всё это — прилюдно, на всю страну.

Почувствовал это и Юсупов. Экономику он спустил на тормозах, на бунтах напоролся на перехват его же аргумента, и в лобовую больше не лез. Зашёл с того, что было правдой наполовину. А полуправда опаснее любой лжи.

— Что ж, на всё у вас готов ответ, — протянул он, и в голосе впервые скользнуло что-то холодное, расчётливое. — Тогда позовём тех, кто видел вашу «заботу» вблизи.

Он кивнул ведущей, и под сводом вспыхнули сразу несколько сфер. Свидетели, подключённые издалека, как Шустов. Только пришли эти не за меня, а против. Поскольку их участие он согласовывал с Сорокиной, сюрпризом это для меня не стало. Наоборот, будучи предупреждённым, я смог подготовиться.

Князь Вадбольский возник в сфере во всём своём оскорблённом величии. Даже отсюда было видно, что величие он надевал второпях и застегнул не на ту пуговицу.

— Князь Платонов — тиран, и говорю я это как человек, испытавший его на собственной шкуре, — заявил он с дрожью оскорблённого достоинства и, что интересно, назвал мой титул неправильно, как бы символизируя, что не признаёт его. — Прилетел в моё княжество верхом на драконе. Запугал весь мой двор. Силой, угрозами выволок из моей тюрьмы преступников, которых я держал там по закону. Вот вам его «открытость». Чудовище за красивыми речами.

Забавно. Предки этих людей вызывали духов кровью и костью по трое суток. Эти вызвали астраханского князя нажатием пальца, и, надо отдать должное, дух вышел ровно такой же бесполезный.

— Князь Вадбольский создал в Астрахани рай для работорговцев, — отрезал я, дав ему договорить. — Через его пристани с юга идёт живой товар. Людей оформляют «работниками по контракту» под магической клятвой и сбывают в бордели, на рудники, тем, кто режет их на опыты. Сам князь по уши увяз в делах с Гильдией Целителей. А «преступники», которых я забрал, — мои собственные бойцы, брошенные им в подвал без суда и следствия, чтобы выслужиться перед той же Гильдией. Своих людей я забрал. И впредь буду забирать отовсюду, где на них покусятся.

Аксентий Евдокимович покраснел, посинел и не нашёл ничего лучше, чем отключиться, не попрощавшись. Сфера с астраханцем померкла. В соседней уже разгоралось сухое лицо пожилой дамы с резкими чертами и брезгливым прищуром.

— Княгиня Екатерина Владимировна Хилкова из Калуги, — назвала ведущая.

— Этот молодой человек подрывает самые устои, на которых держится наш мир, — заговорила старуха ледяным тоном. — Он раздаёт черни бесплатное магическое образование. Бесплатное! Сделай каждый крестьянин магом, и кто, позвольте узнать, станет пахать и доить? Жестоко вселять надежду в тех, кому природой отказано её воплотить. И не доброта это вовсе, а растление.

«Кто же станет доить?» — вопрошала княгиня с таким нажимом, будто доила всю свою жизнь лично и буквально стёрла руки в кровь.

— Ученики моей академии в этом году обставили академии Москвы, Великого Новгорода, Казани, Твери, Рязани и Астрахани, — ответил я спокойно. — Деревенские мальчишки, сыновья кузнецов и пахарей. Обставили потомственных дворян с родословной в локоть длиной, — я выдержал её взгляд. — Стало быть, дело не в голубой крови, княгиня, а в том, как и чему учат. А пахать — найдётся кому, если платить честно. Свободные вообще работают лучше запуганных, и это я вам при желании покажу на примере конкретных цифр.

Хилкова поджала губы и отвела взгляд. Разгорелась третья сфера.

— Княгиня Капитолина Григорьевна Одоевская из Брянска.

— Этот негодяй упёк на каторгу моего ни в чём не повинного брата, потомственного дворянина! — выпалила она, и в голосе звенела не идея, а голая личная злоба.

— И вам не хворать, Капитолина Григорьевна, — отозвался я. — Вашего брата, к слову, зовут Иннокентий Одоевский, — сказал я. — Он заседал в руководящем совете Гильдии Целителей и заведовал пропагандой и обработкой умов. Красивыми словами он прикрывал тех, кто кромсал людей по подвалам. Пособник убийц, садистов и растлителей детей. По заслугам он получил, зачем же вы лукавите?.. — я чуть склонил голову. — И ещё, княгиня. Брат он вам не родной, а двоюродный. Прежде чем называть человека братом на всю страну, дважды подумайте, кого записываете в родню.

Две сферы погасли одна за другой. Свидетели Юсупова сгорели, не оставив и пепла. И тогда белгородский князь, не дождавшись от них проку, ударил по свежей ране.

— Оставим ваши сомнительные заслуги, — сказал он, и голос снова сделался тяжёлым, уверенным. Бить, он понял, надо не по реформе, а по мне. — Поговорим о том, что дороже любого урожая. О мире в Содружестве, — он обвёл зал взглядом и заговорил медленно, чтобы каждое слово легло как камень. — Полтора месяца назад князь Платонов надел на себя венец Великого князя. Князь над князьями. И спрошу я вас напрямую, господа: сколько земель он проглотил за два года, с тех пор как на сел на престол Владимира? Девять. Сколько князей сейчас ходит под его рукой? Трое живых. Остальные в земле, — он дал паузе повисеть. — Князья Терехов, Шереметьев и Щербатов раньше прочих распознали, к чему всё клонится. И где они теперь? Не злодеи ведь. Просто люди, не пожелавшие смирно ждать, пока их съедят поодиночке.

Тут уж людей пробило вернее упоминаний всякой свёклы. Зал застыл. Учуяв кровь, Юсупов поднажал.

— И вот такой человек лезет в чужие, ещё не покорённые им княжества — с «заботой о крестьянах», — он почти ласково глянул в кристалл записи. — Спросите себя, господа. Милосердие ли это? Или способ подточить соседа изнутри, прежде чем протянуть к нему окровавленную руку? Сегодня он освобождает ваших мужиков. Назавтра те же мужики зовут его освободителем, а вас — тираном. Реформа тут не доброта, а та же осадная лестница.

Опасность довода была в его половинной правде. Венец на мне, спорить смешно. И земли я стягивал в кулак, одну к одной, чего уж там. Юлить в такой ситуации — гиблое дело, и юлить я не стал.