Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

этой самой минуты Светлана не собиралась идти против мужа. Почти с самого замужества всё её существование сводилось к одному: терпеть, пригибаться, выживать, и ни разу за все эти годы она всерьёз не примеривалась ударить. А теперь, глядя, как Николай со своей холёной, наглой мордой спокойно вменяет Платонову насилие над подневольной служанкой, то самое, что сам он годами творил со своими крепостными, не моргнув и глазом, она вновь почувствовала, как внутри разгорается пламя сопротивления. Довольно!

Ужас нагнал её на втором гудке. Она звонила из дома мужа, из самого сердца его власти, окружённая его людьми, не приготовив себе ни путей отхода, ни щели, куда забиться. Всё тело требовало бросить трубку. Светлана притиснула магофон к уху.

— Горячая линия «Содружества-24», слушаю. Какой вопрос вы хотели задать участникам дебатов?

Голос ровный, мужской.

— Я… — горло перехватило, слова пришлось проталкивать силой. — Я княгиня Юсупова. Светлана Анфимовна. Жена князя Белгородского. Того, что у вас сейчас в эфире.

На том конце повисла пауза, короткая и очень отчётливая. Потом голос, разом растерявший дежурную гладкость, попросил:

— Княгиня, э-э, включите камеру магофона, будьте добры. Нужно убедиться, что это вы.

Дрожащим пальцем она тронула пластину. На экране отразилось её собственное лицо, белое, с прыгающей у виска жилкой, то самое, что в Белгороде привыкли видеть безупречным. На том конце кто-то резко втянул воздух. Дальше всё понеслось помимо неё. Чужой голос отрывисто бросил что-то в сторону, не ей, и почти сразу сказал прямо в ухо: её выводят в прямой эфир, пусть говорит.

И Светлана заговорила.

Слова шли толчками, и Светлана сама удивлялась, как много, оказывается, в ней скопилось. Она говорила, что лекарь Аникеев пишет «горячку» уже восьмой год подряд и сам однажды, выпив, проговорился ей, во сколько ежемесячно её мужу обходится лекарская совесть. Что счётные книги Ракитного ведутся в двух видах: одни для управляющего, другие для Содружества, и лишь в одних книгах напротив иных имён стоит не «уволен», а тонкая чёрточка, которую муж велел ставить вместо лишних слов. Что за дальним выпасом есть полоса земли, которую при ней засевали трижды, чтобы не бугрилась могилами. Что у её мужа в столе между сигарами и записной книжкой до сих пор хранится в шкатулке расписка — та, которой откупились от матери удавившейся прачки. Что новых девок к столу подбирала экономка по трём приметам — молодая, пригожая и без родни, и обе понимали зачем, и обе молчали. Она вываливала это не по порядку, она давилась, повторялась, теряла нить и всё равно не могла замолчать: она уже понимала, что подписывает себе смертный приговор, и делала его с каким-то отчаянным облегчением, потому что чувство стыда и омерзения, к себе и к этому миру, выходило из неё вместе с каждым новым словом.

* * *

Свидетельство законной жены князя про настоящее Ракитное снесло фасад Юсупова на всё Содружество. И в кремле, и у тысяч маговизоров по княжествам люди застыли, забыв дышать.

Я стоял на помосте, и папка Коршунова без надобности оттягивала мне руку. Спорить больше было не о чем. Я просто смотрел в лицо напротив и ждал той единственной секунды, когда человек перестаёт держать удар. Её ни с чем не спутаешь, я видел её на тысяче лиц за две свои жизни. Челюсть ещё работает, голос ещё ровен, а глаза уже мечутся, ища выход, которого нет. И когда оппонент осознал, что именно говорит рвущийся голос его жены, я увидел нужную реакцию и беззвучно выдохнул: дожал. Слушая показания княгини, я думал о том, что эта женщина только что шагнула с обрыва по доброй воле, ни с кем не сговариваясь, и теперь её надо ловить, пока не поздно.

Для Юсупова удар вышел двойной. Во-первых, рушился образ, который он старательно возводил полвека. Во-вторых, его при всей стране сдавала собственная жена, та самая, кого он всю жизнь держал за неотъёмную собственность, послушную малейшему его капризу. Человек железной выдержки, не дрогнувший даже под градом моих улик, впервые сорвался у всех на глазах.

Он вскочил, кресло опрокинулось, и он заорал в пустоту студии, поливая жену той бранью, какой барин осыпает провинившуюся девку. Сообразить, что его слышит вся страна, он уже не мог, будучи охвачен кипящими эмоциями. Кровь набрякла в лице, отвисшие веки заходили ходуном, аккуратно уложенные волосы съехали на лоб. Вальяжный хозяин Ракитного сгинул. Из-под него выглянул тот, кем он и был под дорогим сукном: взбесившийся самодур, у которого из рук выдрали вожжи и который не знает теперь иного языка, кроме ора и угроз. Я смотрел на него и понимал, что вижу настоящего Юсупова — того, которого до этой минуты знали только его крестьяне.

Я ведь мог решить всё сам, в одну минуту: накрыть Юсупова Императорской волей, как накрыл перед тем служанку, и пусть бы он каялся во всём собственным языком. Инструмент-то лежал под рукой, но я его не тронул из холодного расчёта. Воля тем и опасна для меня самого, что её всякий раз нужно укрыть правдоподобной причиной: пусть со стороны видят не приказ, а человеческий порыв, иначе нехорошее заподозрит первый же неглупый зритель. Со служанкой такая причина была готова сама собой — дрогнула, устыдилась, повинилась, дело житейское, и никто не подумал дурного. А под раскаяние Юсупова подвести логику было невозможно: совесть у такого человека внезапно не просыпается, и любой в зале подумал бы не о прозрении, а о чужой руке у него в затылке. Того, кто гнёт людей незримо, в Содружестве зовут менталистом, и подобный шёпот вокруг моего имени и без того ползёт, особенно с тех пор как не стало Потёмкина. Так что Воля оставалась слишком ценным и слишком опасным оружием, чтобы разменивать его на одного зарвавшегося князя, которого я и так знал, что расколю в открытую.

Белгородский князь уже не владел собой. Он ещё что-то рычал, то ли жене, то ли залу, то ли самому себе, но слова сбились в сплошное мычание, в котором тонул и смысл, и остатки достоинства. Грузный человек метнулся с помоста неожиданно резво, опрокинув по дороге чей-то стул, оттолкнул плечом подвернувшегося распорядителя и, не оглянувшись ни на меня, ни на притихший зал, вылетел в высокие двери. Створки бухнули за ним так, что по студии прокатился гул.

Сорваться вот так, бросив поле боя, у всех на виду — это уже не отступление, это бегство, и каждый в зале прочёл