Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

помещик оставляет себе и землю, и завод. Крестьяне получают волю и решают сами: остаться при нём по найму или уйти с подъёмными на новое место. Производство при этом не режется ни на ломоть. Полгода шёл пилотный эксперимент, и он открыт для любой проверки — все цифры на виду, а первый урожай уже в амбарах.

Переведя дух, я шагнул туда, где он мнил себя крепче скалы.

— Завод и впрямь дороже земли, тут спорить не стану. Оттого его и не трогают. У такого хозяина, как вы, с агрономом, техникой и налаженным севооборотом, ни земли, ни завода никто не выкупает и не отбирает — всё остаётся при вас, до последнего гектара. Землю казна выкупает у служилого дворянства, что веками сваливало её на управляющего, отказавшись инвестировать в землю время и ресурсы для увеличения отдачи. Кому земля в обуза, тот её и лишится. Казна раздробит её на наделы для тех, кто станет на ней работать, а не просто собирать ренту. К вашему Ракитному это не имеет отношения. А чтобы переход на вольный наём не ударил по карману, помещикам дадут рассрочку по налогам и казённый заём на сельхозоборудование, — я поймал его взгляд и не отпускал. — За крестьян же не дадут ни рубля, и это не упущение, а замысел. Нельзя отнять у вас то, что вам никогда не принадлежало: душа человека — не плуг и не вол, чтобы стоять в описи и иметь цену. Всё ваше при вас и останется. Кроме одного — права драть людей на конюшне до кровавого мяса.

Не все в зале поняли. Прокатился по рядам шумок, переглянулись соседи — при чём тут конюшня, что ещё за порка?..

А вот Юсупов понял прекрасно. Дрогнули веки, побелели костяшки на крае папки. И впервые за утро его гладкая, накатанная речь дала сбой, короткий, на полвдоха, но я его поймал.

— Слова, одни слова, — обронил он, выровняв голос. — Хозяйство стоит не на чувствах. Без рук, которые привязаны к земле и никуда с неё не уйдут, крупного дела не поднять — так устроено, и устроено не мной. Жизненный закон это, князь, а спорить с законом я вам не советую.

Этого я и ждал.

— Вы в этом так уверены? — переспросил я. — Давайте же проверим этот жизненный закон.

Я качнул головой вбок. Сорокина, предупреждённая о том, что будет дальше, тронула что-то на артефактном пульте под пальцами.

Одна из сфер под сводом налилась светом, и в ней проступило лицо крепкого брюнета лет пятидесяти, с умными карими глазами и ухоженной бородкой ниже кадыка.

— Николай Леонтьевич Шустов, — представила его ведущая. — Купец первой гильдии, на связи из Великого Новгорода.

Юсупов подобрался. Коньячного короля знала вся страна, и весу в нём было побольше, чем в десятке бояр с их родословными, вместе взятых.

— Послушал я вас, Николай Борисович, и разобрало меня любопытство, — заговорил Шустов с ленивой купеческой обстоятельностью. — Заводы у меня в Москве, Новгороде, Киеве и Ереване — тот самый коньяк, что вы, господа, по праздникам и пьёте. И вот ведь какая штука: ни единой крепостной души за мной не числится, всё держится на вольном найме, а заводы мои, представьте, не в убытках, очень даже в прибыли, — он развёл руками, и яда в том жесте набралось побольше, чем в ином прямом обвинении. — Так я вас, как хозяин хозяина, и спрошу: если я без единого крепостного веду своё предприятие в рост, что же тогда мешает князю? Сдаётся мне, не крепостные производству нужны, кому-то просто даровой труд милее грамотного управляющего.

Где-то в зале в зале хохотнули, негромко, но отчётливо.

Всё, конечно, было согласовано заранее. Никакого экспромта: коньячному королю я посулил более дешёвую логистику по новым железным дорогам, и его появление на дебатах было не случайностью, а заготовкой, которая держалась в рукаве с самого начала.

Бескорыстным он не был, да и не прикидывался: вольный работник нужен купцу не меньше, чем самому работнику воля, и Шустов знал свой расчёт. Сути это не меняло — слишком уж наглядный довод, без единого изъяна.

Вот так на глазах у всего Содружества осыпался хозяйственный фронт белгородского князя. Не от красноречия моего осыпался — от голой арифметики. Первую за утро чистую победу в этому раунде я взял благодаря непробиваемому авторитету промышленника.

— Благодарю, Николай Леонтьевич, — кивнул я в сторону сферы.

Сорокина снова что-то нажала, и и свет в ней угас. Микрофон ведущая держала между нами, как секундант — платок перед поединком. Разница была одна: этот секундант посреди схватки объявлял рекламную паузу.

Итак, этот довод Юсупов проиграл и тут же сменил оружие. Глаза его сузились, и он зашёл с иного ракурса, что считал моим уязвимым местом: с опасности самой воли.

— Что ж, оставим заводы, — выговорил он, и в голосе зазвучала уже не выгода, а страх, тот самый, которым удобно стращать толпу. — Поговорим, что бывает, когда мужику дают волю. Напомню вам, господа, то, о чём вы предпочли забыть. Рязань — не так уж давно на протяжении трёх месяцев там полыхали усадьбы, помещиков крепостные жгли в их собственных домах. Астрахань — только благодаря княжеским магам удалось подавить крестьянское восстание. Шахты Демидовых под Нижним Новгородом — там работники вырезали хозяйскую охрану до последнего. Вот она, ваша свобода, Прохор Игнатьевич. Дай работнику волю, и первым делом он перережет того, кто его всегда кормил и одевал.

Этот козырь он уже выкладывал мне накануне. Ответ я придержал, и его время настало.

— Складно, — обронил я. — Список только неполный. Вы забыли ещё про северные деревни Муромского княжества, где лет десять назад случился бунт. Усмиряла его регулярная армия, две недели подряд. Жгли, резали — всё как заведено. В этом деле, князь, я подкован чуть покрепче вашего.

Что в его же список добавлю строку я сам, этого Юсупов не ждал. По залу прошла волна.

— А теперь проследите, куда показывают ваши же примеры, — продолжил я, обращаясь уже не к нему, а к тем тысячам, что прильнули к маговизорам по всему Содружеству. — Рязань, Астрахань, копи под Нижним. Где рвануло? Полыхнуло не там, где людям дали волю, а там, где хватка была мёртвой. Где из людей выжимали последние соки и держали в кулаке поколениями. Это не природа мужика, князь, а закономерность рабства, —