Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

Дожать его до конца не вышло и теперь. Голое слово против слова с уликами — у него громче, у меня тяжелее. Зал качнулся надвое: одни мне поверили, другие кривились, тянули с приговором.

Набрала Сорокина воздуха, чтобы что-то сказать, и осеклась на полувздохе. Амулет связи у неё на шее передал ей какую-то информацию, и я успел это заметить. Лицо ведущей поплыло, гладкая маска треснула, и проступило во взгляде острое, недоумённое.

Не сразу оторвала ведущая взгляд от пульта и перевела его с меня на белгородского князя.

— Прошу прощения, — выговорила она в камеру, оправившись. — У нас… звонок в студию. В прямой эфир.

Глава 16

Малую гостиную Юсуповых затопил холодный голубоватый отсвет маговизора. Светлана сидела перед экраном, не касаясь прямой спиной кресла, ладони её лежали, как и подобает воспитанной даме, одна на другой поверх колена. За двадцать с лишним лет это лицо она научилась держать при любом раскладе, и сейчас выучка выручала: рядом возились младшие, у дверей томились двое слуг, и ни один не должен был разглядеть в хозяйке хоть что-нибудь сверх привычного.

С экрана муж кормил всю страну отборной мерзкой ложью.

Развалившись в кресле напротив владимирского князя, чуть откинув голову, Николай рассуждал о заботе, о хлебе, о крестьянах, которых одна его рука и держит на плаву. Каждую ноту этого голоса Светлана знала насквозь. Знала, что таится под неспешной мягкостью, с какой он растолковывал зрителям, отчего воля погубит мужика. Половину жизни она прожила внутри стен, окутанных этой «мягкостью» и выучилась слышать в ней не доброту, а оценку: сколько с человека содрать и во что встанет его сломать.

Платонов отвечал сухими фактами, и в его словах было больше веса, чем во всём вальяжном красноречии её мужа. Княгиня глядела на чужого ей человека на экране и против воли возвращалась мыслями ко вчерашнему: как он на лесной тропе заступил ей дорогу и тем же будничным тоном разложил перед ней всю грязь Ракитного. Она тогда отказала ему и до самой ночи прислушивалась к дыханию мужа, ожидая, что тот кинет ей в лицо «Я всё знаю!». Удивительным образом этого не произошло, а наутро её лицо всё равно собралось в привычную безупречную маску, отточенную годами замужества. Сейчас эта маска впервые держалась через силу.

И чем дольше Светлана смотрела, как муж плескается в грязи, выдавая одну ложь за другой, но всё равно проигрывает Платонову раунд за раундом, тем настойчивее поднималось в ней что-то давно похороненное под спудом лет. Не злорадство, нет, а что-то вроде чувства самоуважения и совести, которые молчали уже очень давно. Каждый довод владимирского князя бил в яблочко, и с каждым попаданием всё сильнее расшатывалась вколоченная намертво скоба в её душе, что блокировала ту часть её, что помнила, каким человеком она была до замужества.

Когда на помост вывели девушку, скоба выскочила целиком.

Светлану обдало узнаванием раньше, чем она успела сообразить, кого видит: это была Глаша, прачкина дочка, та самая, что когда-то носилась босиком по двору и с которой Пётр, тогда ещё мальчишка, гонял в салки за конюшней до того, как он осознал свой статус и возгордился. Теперь та девочка стояла сбоку от Николая без единой кровинки в лице, и на всю страну повторяла заученную ложь: Платонов взял силой.

То, что это откровенная ложь, княгиня поняла сразу каким-то женским чутьём. Жизнь бок о бок с мужем научила её хорошо разбираться в людях, и угрюмский князь никак не подпадал под образ человека, падкого на подневольных крепостных.

Эту девушку Светлана знала с детства, знала и того, кто вложил Глаше в рот эти слова, и зачем вложил, и чем обернётся для неё малейшее ослушание, и оттого смотреть на экран было особенно невыносимо. Будто на сцену вытащили белую овечку и под улюлюканье толпы мазали дёгтём и нечистотами.

А потом Глаша выслушала укоряющий голос Платонова «Скажи правду», подняла голову и отреклась от своих слов.

Судорога прошла по лицу девочки, зал в кремле качнулся, по студии прокатился гул, а муж Светланы сидел с лицом ровным, как доска, и только она, множество лет прожившая с ним под одной крышей, разглядела, как заиграли у него желваки.

Никакие чужие уговоры тут были ни при чём. Платонов накануне ушёл от неё с пустыми руками, переубедить её он так и не переубедил. Просто впервые за долгие годы Светлана перестала просчитывать, во что ей встанет её бунт: кончились силы держать спину прямо, замутило её от сытого спокойствия, с каким муж играл знакомую роль рачительного хозяина и от того, что вся страна ему согласно кивала, а, самое главное, женщина впервые увидела себя со стороны и поняла, кем была всё это время: не забившейся в угол жертвой, а тихой подельницей, которая своим молчанием год за годом выписывала мужу индульгенцию на всё, что он творил.

Взгляд её скользну с экрана на сына, и в голове расцвела вторая мысль, которую раньше она гнала от себя. Старшего сына она потеряла давно. Не вчера и не сегодня, это происходило медленно, год за годом, у неё на глазах. Ласковый мальчик, которого она когда-то качала на руках, переплавился в копию отца. Перенял не одну повадку, а самую манеру глядеть на живых людей как на вещи. Без её послушания это бы ни произошло. Петра, каким она его помнила, не вернуть… Зато можно и нужно попытаться спасти остальных, пока Николай выстругал из младшего ещё одну свою копию.

Все эти годы её держала на привязи одна и та же мысль: деваться некуда, бежать не с чем, нужно терпеть ради детей. Что она сделает дальше, Светлана ещё не знала. Знала одно: молчать она больше не станет!

Княгиня поднялась. Поднялась ровно, без рывка, обыденным движением хозяйки, собравшейся распорядиться насчёт чая, и негромко отправила старшую няньку с детьми в дальние комнаты. Голос не подвёл и теперь. Когда за ними щёлкнула дверь, она шагнула в смежный кабинет, взяла со столика свой магофон.

Пальцы её прыгали, не попадая по клавишам.

Под трансляцией тянулась ровная строка, на которую Светлана прежде и не глядела: «Деловой час» принимает звонки зрителей. Номер горячей линии.

Набрала она раньше, чем успела себя отговорить.

До