Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

руками, держал свои в чистоте, бил из-за угла, оттуда, где я уязвим, где грубая сила была без толку. Месяцами я гонялся за призраком и не мог его достать. А теперь призрак сам обрёл плоть. Шагнул ровно в ту плоскость прямого насилия и открытого действия, где сильнее меня нет никого на свете. Защиту свою он порушил собственными руками, и это станет его последней ошибкой. Дальше шла моя земля.

Гвардейцы из подоспевшего Муромца уже растекались по двору: вязали вооружённую охрану, порядком охреневшую от происходящего, оттесняли слуг, выводили из дома Светлану с детьми к машине. Я их не подгонял. Смотрел на человека, что тяжело поднимался с земли передо мной.

Юсупов выпрямился. Вокруг него встал бледно-голубой барьер, подёрнутый изморозью, и с ладоней сорвались первые ледяные копья.

Магистр-криомант первой ступени. Глава древнего прославленного рода, столп Содружества, крупнейший латифундист юго-запада. И при всём том далеко не самый сильный из магов.

Из пальцев я выпустил металлический клинок, создав его прямо из воздуха, из ничего.

Лёд шёл на меня волна за волной. Юсупов бил на голых эмоциях, без расчёта, лишь бы достать. Магию я почти не тратил, только напитывал ею клинок и равнодушно рубил его заклинания на подлёте, кроша ледяные копья в стеклянную пыль, и наступал, шаг за шагом сокращая дистанцию. Осколки секли мне щёки. Я не замечал.

Когда между нами осталось два шага, он понял, что не достаёт меня, и не выдержал — шарахнулся прочь, закрылся локтем, как закрывается тот, кто привык безнаказанно бить, а не получать в ответ. Трус. Ничтожество… Спина его оказалась передо мной, и я усилием воли трансформировал клинок в плеть, длинную и гибкую, из вороненой стали.

И дважды стегнул его крест-накрест.

Сталь распорола пиджак, легла на кожу двумя кровавыми полосами наискось, от лопатки к пояснице. Юсупов взвыл, выгнулся. Вот так же на его конюшне обдирали спины тем, кого он после списывал умершими от горячки.

— Непривычно, да, гнида⁈ — сказал я в перекошенное от боли лицо. — Когда прилетает тебе самому.

Меня и впрямь потряхивало, и я знал отчего. Не из-за порок, не из-за подделанных книг — насмотрелся я и на худшее. Юсупов бесил меня тем, чем он был. Сильный со слабыми, трус с равными: храбрец, пока перед ним безответная дворня, и осторожный мудрец, едва запахнет настоящей дракой. Его род когда-то стоял в первом ряду тех, кто держал на плечах эту землю, а до чего эта кровь дожила?.. До холёного борова, который обратил власть в кормушку, верных ему людей — в скот, что не жаль пустить под нож. Я вернулся с того света и снова взвалил на себя ярмо власти ровно затем, чтобы выжечь эту породу из своей империи, а она расползлась по княжествам, разжирела и считает себя солью земли. И вот один её идеальный образчик корчился у меня под плетью, и каждой клеткой я понимал: эту мразь надо не просто убить, её надо стереть, чтобы и духа от неё не осталось.

Краем сознания я отметил свой гнев. Тот самый, от которого не так уж давно отговаривал Раису. Я ей провёл ясную черту: врага либо убивают быстро, либо болью выкупают бесценное время и чужие жизни, а гнаться за самой болью ради собственного удовольствия — это уже не работа. И вот я стоял над поверженным, стегал его, и совесть моя была чиста и спокойна. Видел это в себе отчётливо и всё-таки занёс плеть для третьего удара. Опустил. Нет, хватит.

— Вставай, — приказал я. — Вставай и покажи, что стоит за твоей уверенностью. За правом обрывать жизни своих подданных пачками. Ну? Покажи!

Призрак, за которым я гонялся несколько месяцев, при дневном свете оказался обыкновенным зверем в дорогом костюме, не противником, а падалью. И цена его разоблачения выражалась в разрушенных и потерянных жизнях: его жена, его дети; убитый верный слуга, чьё тело краем глаза засёк на полу.

Юсупов поднялся. Лицо свело последней бессильной яростью — яростью загнанного в угол, которому уже нечего терять, и он вскинул обе руки разом.

— Ты поднял руку на князя! — выплюнул он. — На древнюю кровь! Тебе это просто так не сойдёт, слышишь, никто тебе этого не простит!

Воздух перед ним сгустился, поседел, и на меня обрушился сплошной ревущий вихрь измолотого в крошку льда, в котором тонул и его силуэт, и серое небо за ним. Весь его резерв, всё, что криомант копил годами, выплеснулось в один отчаянный удар, и удар этот был страшен — он смёл бы и каменную ограду и целое поместье.

Но не меня.

Я не уклонился и не выставил щита — того, чего ждал бы от меня любой выученный по книгам маг. Вместо этого я шагнул вихрю навстречу и поднял раскрытую ладонь, и на пальцах, проступая сквозь кожу, занялись бледным светом древние руны, которых в нынешних магических трактатах уже не сыскать. Ни слова, ни единого лишнего жеста — только прямое касание чужого потока. Сквозь рёв и сечь я нащупал тончайшую живую нить, что вяжет мага с его творением, пульсирующую жилу, по которой из него и хлестала сила. И структура чар раскрылась передо мной, как раскрывается ладонь: переплетение струй, тугие узлы, ключевые точки, где всё держится.

Дальше последовала не схватка магий, а схватка двух воль за контроль над этой нитью, и тут у Юсупова не было ни шанса. С архимагистром чужой стихии мне пришлось бы попотеть, но против меня стоял Магистр. Юсупов всю жизнь полагал эту вьюгу вершиной своего дара. Для меня она была не страшнее палки в руках мальчишки против меча. Оттого чужие чары и подались мне охотнее, чем пёс, учуявший настоящего хозяина.

Я сжал кулак. Вихрь будто налетел на невидимую стену, споткнулся, раскрылся надвое, осыпался секущей крупой, обдал мне лицо мелким стеклом и опал. Серо-белая пыль легла на пол и на мои плечи, и в наступившей разом тишине стало слышно, как она шуршит, оседая. За ней, в двух шагах, стоял Николай — пустой, выложивший всё до последней капли, с трясущимися руками, на которых не осталось ни искры.

— Что ты такое… — выдохнул он, севшим голосом. — Не подходи, — выдавил он, пятясь. — Не смей. Я князь, я…

Прощальные слова были ненужны. Слишком долго эта зараза расползалась по княжествам, чтобы тянуть лишнюю секунду. Плеть в моей руке снова стянулась в прямую полосу стали. Я