Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

она покинула «Хайленд» (после четырех лет госпитализации) и на некоторое время вернулась в Монтгомери пожить со своей матерью – награда, ради которой она упорно трудилась и которую заслужила. Точно так же и Скотт, хотя ухудшение здоровья, безусловно, привело его к смерти, встретил последний год своей жизни с достоинством и трезвый. Одно дело без страха смотреть в глаза жизни, когда ты на вершине – молод, талантлив и здоров, – и совсем другое, когда тебя преследуют болезни, долги и уверенность в том, что уже никогда не обретешь контроль над многими важными сторонами жизни. Возможно, в этом смысле последние годы брака Фицджеральдов – те, которыми в наибольшей степени пренебрегают биографы и исследователи – с наилучшей стороны раскрывают эту пару. Судя по письмам, у них было немало достижений и замечательных проявлений.

Не последним из этих замечательных проявлений было достоинство, с каким Зельда благополучно доставила Скотта в Нью-Йорк в финале их катастрофической поездки на Кубу. Препоручив Скотта своим сестре и зятю, Зельда постоянно писала ему – дважды еще прежде чем покинула Нью-Йорк, еще раз во время остановки в Балтиморе и много раз после возвращения в больницу «Хайленд», где прикрывала его перед врачами в надежде, что ей снова разрешат совместную поездку. В этих письма Зельда далека от того, чтобы обвинять его во всех причиненных им разочарованиях и неприятностях и вообще не упоминает его пьянство; она лишь выражает искреннюю озабоченность его здоровьем и постоянно заверяет в том, насколько достойным человеком его считает. Она трогательно уговаривает его приехать в Эшвилл или Трайон на поправку и надеется на их дальнейшую совместную жизнь.

Когда в июне 1939 года Скотти (к тому времени уже студентке колледжа Вассар) понадобилось удалить аппендикс, Скотт, по-прежнему больной, положился на Зельду, препоручив ей организовать операцию в Эшвилле и ухаживать за Скотти, пока та приходит в себя. Письма Зельды повествуют о том, как она тем летом проводила время с дочерью – один из немногих случаев, когда Зельда чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы быть настоящей матерью. Письма рассказывают об их занятиях – совместных трапезах, плавании, теннисе, гольфе, танцах и «бережливости» – и показывают, насколько Зельда гордится своей дочерью. Тем летом Зельда чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы разумно и проницательно вмешаться в пользу Скотти, когда Скотт написал семнадцатилетней дочери чрезмерно резкое письмо, где настаивал на том, что ее дом теперь в Вассаре. Фицджеральды отмечают иронию судьбы в том, что так же как Первая мировая война стала крупнейшим историческим событием их юности, Вторая мировая грозит оказаться мрачной исторической стихией, на фоне которой предстоит взрослеть Скотти.

Письма этого периода также повествуют о различных занятиях Зельды, и все они финансировались Скоттом: каникулы во Флориде, уроки рисования, кулинарные занятия, туризм, занятия живописью, выходные в соседней Салуде и поездка домой проведать мать. Они описывают серьезные проблемы со здоровьем Скотта, его бережное отношение к скудным финансам, постоянную борьбу за заработок писательским трудом и его непоколебимую готовность обеспечивать Зельду. В письмах предстает больной Скотт, обдумывающий и пишущий в постели то, что стало его последней работой, «Последний магнат». Но они показывают не только то, как тяжело болел Скотт в последний год своей жизни, но и с каким оптимизмом он работал над своим последним романом. Они также описывают, какие напряженные усилия он предпринимал, чтобы погасить прошлые долги и выполнить все текущие финансовые обязательства. В своих письмах Зельде Скотт подчас преуменьшал свои проблемы со здоровьем, хотя в других случаях излишне драматизировал их; однако сердечный приступ в декабре 1940 года, приведший его к смерти, является убедительным свидетельством его состояния.

В этот последний год Фицджеральды, хотя и жили раздельно (и несмотря на продолжающийся роман Скотта с Шейлой Грэм), вели вполне размеренную жизнь, и их переписка стала регулярной. После весны 1939 года, когда Зельда все еще надеялась, что им удастся жить вместе, основная тема их писем смещается от личных отношений к родительской заботе о благополучии и образовании Скотти, а также их роли отсутствующих родителей. Хотя последние письма 1940 года не столь интимные, как предыдущие, они, тем не менее, полны выражений любви и признательности Фицджеральдов друг к другу; чтение этих писем раскрывает еще одну сторону глубокой связи между ними. В этот период, когда обстоятельства их жизни значительно ухудшились по сравнению с прежними, финансово благополучными днями, их внимание к обыденным вещам – таким как покупка принадлежностей для рисования или зимнего пальто для Зельды – трогает и делает более человечными этих часто мифологизируемых персонажей.

Однако романтический, легендарный статус, присвоенный Фицджеральдам, во многом уместен и является скорее соответствующим реальности, нежели просто выдуманным. Последние два года переписки Зельда уверяла Скотта, что хотя жизнь не привела их туда, куда они стремились двадцатью пятью годами ранее, когда были молоды и здоровы, они все же сохранили преданность друг другу и общим «романтическим идеалам». В одном из последующих писем Зельда восхваляет верность как их мужественного спутника, но все же заключает: «Ничто не смогло выдержать нашу жизнь». Их последние письма представляют нам двух зрелых людей, которые справились с поздними утратами гораздо успешнее и мудрее, нежели с ранним успехом, что делает их фигурами не только трагическими, но и героическими.

210. Скотту

[Январь 1939]

Подписанная рукопись, 2 стр.

[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]

Дорогой Скотт:

Я потеряла твой адрес; пожалуйста, пришли его снова. Что я буду делать, если мне приснится кошмар или придет вдохновение? Как-то принято знать, где обитает твой муж, если он у тебя есть – не говоря уж о том, что у меня, возможно, есть что тебе рассказать.

Ладно, на улице мороз, и я прокладываю борозду сквозь стиксианские иллюзии тумана и поэзии к гимнастическим площадкам. Мне кажется, Стихии возмущаются нами, и я думаю, что Они и Сами по Себе не слишком дисциплинированы. Этим старым существам следует иметь побольше здравого смысла, а не замораживать людей; разве только им нравится резонанс. Между тем, мы наслаждаемся таким январем, какой установился в округе, и никаких жалоб.

Почему ты думаешь, что Скотти могут исключить? Это произвольное суждение, то ли исключат, то ли нет – она, похоже заинтересована учебой и не слишком склонна к бунтарству. Будь я на твоем месте, в подобной ситуации отправила бы ее в исправительное заведение для кинозвезд или что-то в этом роде. Ее кругозор уже достаточно широк для ее возраста и, возможно, не выдержит дальнейшего расширения.

Надеюсь, у тебя хорошая работа, и уповаю, что станет еще лучше[251].

А тем временем, я ощущаю себя решительной, но не слишком лиричной. Мои картины просто «шик» – просто шик, месье, и я с нетерпением жду твоего приезда – уж не забудь.

Еще раз спасибо за мои каникулы. Я до сих пор