Самозванка. Как исцелить внутреннего критика - Мария Заботина

Пространство вокруг меня поплыло. Белые пятна замелькали перед глазами. Я словно оказалась в тяжелом отходняке от наркоза. Только гул в ушах и невыносимая тяжесть в теле.

Тем временем Маша продолжала свою исповедь, сбивчивую и путаную. Несмотря на то что ей удалось убедить меня в его измене, грандиозный план по «завоеванию» Кирилла с треском провалился. Он оставался к ней совершенно равнодушен, словно каменная статуя, и все ее жалкие попытки связаться с ним разбивались о стену его молчания.

– Я чувствую себя дрянью оттого, что так поступила с тобой, – пролепетала она, нервно сжимая пальцы в кулаки. – Мне тебя очень не хватает… Я была как будто не в себе, не понимала, что творю… Я… я боялась тебя потерять… Мной управляло что-то необъяснимое… Прости… – Ее голос дрожал, и она беспомощно развела руками.

Понемногу холодный рассудок брал верх над первоначальным эмоциональным порывом, и я начала осознавать происходящее. Все постепенно вставало на свои места. Ее раскаяние, признание в предательстве, мольбы о прощении – все это было лишь жалким спектаклем. Маша осталась у разбитого корыта и теперь, поджав хвост, приползла ко мне, наивно надеясь вернуть хотя бы мою дружбу, хоть какую-то крупицу прежних отношений, которые сама же и разрушила.

– Простить тебя? – У меня вырвался смешок, полный горечи и презрения. – Ты серьезно?

Короткий нервный смех тут же перерос в истерический. Я хохотала, глядя в ее испуганные глаза, и не могла остановиться. Одновременно по щекам ручьями бежали слезы обиды, смешиваясь с остатками туши.

Но на этом признании история не заканчивалась. Гнетущим грузом навалилось осознание того, что на всем протяжении моих отношений с Антоном Маша тоже плела свою паутину лжи и предательства. Она, как одержимая, постоянно соперничала со мной, стремясь заполучить всех моих мужчин, как трофеи. Спала с Антоном, подстроила ситуацию с Кириллом… Вот только он, как выяснилось, оказался не по зубам этой хитрой интриганке.

– Маш, за что ты меня так ненавидишь? – Мой голос сорвался на хрип. – Хоть раз скажи правду! Без этих твоих жалких, фальшивых попыток оправдаться. Я знаю про твою интрижку с Антоном. Можешь больше не притворяться.

Несколько секунд она сидела молча, словно окаменев, уставившись в одну точку невидящим взглядом. А потом неожиданно, с какой-то звериной яростью выплюнула:

– Я все время тебе завидовала… с самого начала нашего знакомства.

– Что? Ты в своем уме? Да чему там можно было завидовать?! – Я опешила. Ее признание прозвучало настолько абсурдно, что я не поверила своим ушам.

И тут ее понесло, и на меня, как из прорвавшейся плотины, обрушился уничтожающий все на своем пути поток слов…

– Я родом из Пензы, из малоимущей семьи, – начала она со звенящей досадой в голосе. – Знаешь, чего мне стоило перебраться в столицу? А ты в восемнадцать жила с сестрой в трехкомнатной квартире недалеко от центра! Я мечтала родиться в Москве, иметь свою жилплощадь, а не скитаться сначала по общагам, а потом по съемным халупам!

Только такая, как Маша, могла позавидовать тому, что в восемнадцать лет мы с сестрой осиротели и единственное, что нам осталось от родителей, – это квартира.

– И тебе все давалось с легкостью, – продолжала она, ее тон становился все более пронзительным. – А мне всего приходилось добиваться колоссальным трудом! Когда у тебя завязались отношения с Антоном… Ведь это я вас свела! И ты даже не знаешь, что сначала он ухаживал за мной! Но тогда он не соответствовал моим требованиям – я искала устроенности и благосостояния, но у него дела пошли в гору, только когда он начал встречаться с тобой. …И когда меня осенило, что я сама отказалась от такого выигрышного варианта… я начала об этом жалеть и проклинать себя. А заодно – и тебя! Но увести Антона не получалось. Как он сказал мне тогда: «Несмотря на все свои недостатки, я не дурак. И я вижу тебя, Маша, насквозь. Я никогда не променяю Вику на такую, как ты. Вика меня поддерживает, обеспечивает домашний очаг. Она ничего не просит и уж тем более не требует. А от тебя можно ожидать чего угодно». Да, у нас была интрижка, но не более. Он не воспринимал меня всерьез. Только как способ потешить свое самолюбие и развлечься от скуки… А когда у тебя появился Кирилл, меня как ошпарило: такой лакомый кусок – и опять достался тебе! Даже после того, как Антон с легкостью променял тебя на эту Ольгу, у тебя все мгновенно наладилось: ты начала писать эту свою книгу, вращаться в элитных кругах, где мне ни разу не довелось оказаться, на тебя свалилось повышение на работе, в тебя влюбился такой мужчина – богатый, известный, красивый! А ты хоть раз меня спросила, как живу я?! У меня-то ничего не поменялось! И тебе было на это плевать! Ты просто бросила меня и ушла в свою новую жизнь! И у меня… сорвало крышу…

Она давила на жалость, взывала к моей душе и доброте. Но во мне не было иных чувств, кроме гнева. Она сломала мою жизнь из-за собственных комплексов и зависти! Из-за того, что ей казалось, что у меня все легко, в то время как она прогуливала пары в универе и каждую ночь отрывалась в клубах в попытках «пробиться наверх» за счет богатеньких покровителей, которые, впрочем, быстро находили себе новое увлечение… Какая же она жалкая…

– Знаешь, Маша, – произнесла я после долгого, тягостного молчания, и мой голос, хриплый и ломкий, отразился в пустоте квартиры стоном, – а мне тебя жаль. Искренне жаль. Ты так упорно стремилась испортить мои отношения, с таким маниакальным усердием уничтожала все, что я смогла с трудом выстроить, кирпичик за кирпичиком складывая свое крошечное, беззащитное счастье. Но тебе ни за что не удастся меня сломить, ясно? – Мой голос окреп и звенел, как сталь. – Потому что я сильная. Я выстою. А ты… ты просто завистливое и гадкое ничтожество, паразит, который не стремится ни к чему, кроме как разрушить чужое счастье и напитаться чужой болью. Мне жаль, что я столько лет носила розовые очки, не замечая очевидных вещей, не видя твоей истинной натуры. Но… это станет моим уроком. Жестоким, но необходимым. А теперь – убирайся отсюда. И больше никогда не появляйся в моей жизни. Иначе… я за себя не отвечаю.

Бывшая подруга сидела не шелохнувшись, потупив взгляд, словно провинившийся ребенок. Ее лицо, обычно такое яркое, искусное, сейчас казалось серым и блеклым.

– Я сказала: пошла вон! – завопила я на всю квартиру.

Внутри меня клокотала ярость, горячая, обжигающая. Меня трясло, хотелось крушить и ломать, выть от боли. Тело напряглось,