Исповедь дьявола - Софи Баунт

превращается в огненный смерч, который растет, когда Виктор ускоряет темп. Я больше не могу сдерживаться. Кричу так громко, что не то что вьюга за окнами, а даже апокалипсис не сможет заглушить моих стонов.

Тогда Виктор зажимает мой рот ладонью, не прекращая при этом проникать в мое тело. Однако он ищет во взгляде ответ: не против ли я?

Я совсем не против!

Новый толчок. Еще. И еще один. Я изгибаюсь под Виктором, и кровать сотрясается от того, как сильно он меня трахает. Если бы он не зажимал мне рот, то на песни, которые я исполняю, сбежался бы весь дом, да и из горла самого Виктора звучат хриплые стоны. К счастью, их заглушает вой зимы.

Мой живот сжимается, и я чувствую приближение оргазма, пока Виктор проходит с поцелуями вдоль моей шеи, продолжая зажимать мне рот.

Мы уже оба почти доходим до финала, когда слышим стук в дверь.

Какого…

– Ева, – зовет кто-то. – Я войду?

Я узнаю голос Стеллы.

Виктор округляет свои желтые глаза, замирая. Его член по-прежнему во мне. И я инстинктивно кутаюсь в одеяло, не зная, что делать. Единственными звуками остаются наше тяжелое дыхание и песни вьюги за окнами.

Глава 19

Мы с Виктором смотрим на дверь, словно от нашего молчания Стелла перенервничает и сбежит. Раздается очередной настойчивый стук, и Виктор начинает торопливо оглядываться в поисках своих штанов. Я нащупываю пояс халата под подушкой.

Ситуация ни черта не забавная, но я не могу сдержать глухого смешка:

– Мы как озабоченные подростки, которых выпорет мама, если застукает…

– Не знаю, как тебя, но меня твоя тетя точно выпорет, и вряд ли это будет сексуально, – кривляясь, шепчет Виктор и пытается натянуть джинсы.

– У нее есть ключ, – вдруг вспоминаю я.

Виктор округляет глаза еще больше, превращаясь в испуганного филина.

– Не станет же она…

Не успевает Виктор договорить, как мы слышим скрип замочной скважины.

– Станет, – сокрушенно киваю я.

Виктор подскакивает и топчется у кровати, соображая, куда ему спрятаться, в итоге мчится в ванную комнату стремительнее ветра за окнами. Его ужас вполне обоснован. Стелла шкуру с него сдерет и повесит свой трофей на флюгер резиденции вместо флага.

Надо как-то ее отвлечь. Зачем она вообще явилась? Неужели услышала мои крики? Ее комната очень далеко, так что это исключено. Тогда какого хрена?

Я быстро завязываю халат, успеваю затолкать под кровать коричневое пальто и кофту Виктора. Когда Стелла заходит в комнату, то видит лишь меня, укутанную в одеяло.

– Что-то случилось? – изображаю сонный вид. – Почему так поздно?

– Прости, дорогая, – с тенью грусти в голосе извиняется Стелла. – Срочное дело. Прибыл гость, который хочет тебя увидеть.

Тетя в шелковом золотом халате с пушистыми широкими рукавами и длинным подолом. В ее домашней одежде можно явиться хоть на красную дорожку и щеголять под бурные овации. Безупречна даже во время сна. Пояс, правда, завязан небрежно, из-за чего я делаю вывод, что Стелла не ждала никаких гостей, но не смогла отказать в аудиенции кому-то особо важному.

Я хмурюсь и раздраженно напоминаю:

– Два часа ночи.

Стелла смотрит на меня стеклянным взглядом какое-то время, после чего серьезным тоном сообщает:

– Вальтер в резиденции.

Я сажусь, удивленно выгибая брови.

– Ты обещала, что не скажешь ему! – восклицаю я.

Единственное, черт возьми, единственное мое условие, и тетя его не выполнила! Когда она убедила меня вернуться домой, у нас возник уговор: для «Затмения» меня больше не существует, они не должны знать, где я. Но Стелла сдала меня Вальтеру? Как она могла?!

– Я обещала, что тебя никто не тронет, – парирует Стелла, закрывая дверь, – хотя это и без того очевидно.

– Очевидно? Мне вот ни хрена не очевидно!

Стелла брезгливо приподнимает верхнюю губу и сужает зеленые глаза. Она терпеть не может, когда кто-то нецензурно выражается. За любую брань от нее поймаешь подзатыльник.

– Мы семья, – твердо напоминает она. – И ты должна быть с нами, чтобы мы могли тебя защитить, чтобы…

Я гневно прерываю ее:

– Как чудесно, что ты вспомнила об этом спустя столько лет! – рявкаю, вскакивая на ноги. – Хотя о чем это я? То, что у меня есть семья, – показываю пальцами кавычки, – я узнала далеко не от тебя.

Я навостряю палец в сторону тети, не в силах подойти вплотную и коснуться ее. У Гительсонов не принято взаимодействовать друг с другом физически, Стелла никогда не обнимает своих детей и подопечных, не целует при встрече, однако может влепить пощечину за проступок. Мы настолько к этому привыкли, что не в состоянии выразить свое негодование или даже привязанность, коснувшись ее, хотя мне очень хочется вцепиться в ее плечи и трясти.

Стелла неподвижна настолько, что ее можно принять за обман зрения, – молчит, будто ей трудно открыть рот. Она всегда замирает, как сломанная стрелка циферблата, когда ее ставят в шаткое положение, ведь она никогда не допускает ошибок в глазах других.

Все, что она умудряется из себя выдавить:

– Ты это знала…

И меня накрывает новой волной ярости.

– Не я! – делаю шаг навстречу и внимательно слежу за ее мимикой, пусть ни одна мышца на ее лице и не вздрагивает. – Я никого не помнила!

Стелла устало закрывает глаза и через несколько секунд открывает. Ей тяжело принять, что Рената и я – не одно и то же. Подумать только! Все эти годы Рената знала, кто она, кто я, и дальше играла свою роль, периодически меняясь со мной местами и внушая, что я сирота. Мы сирота. Господи, моя голова похожа на какую-то свалку! Я совершенно не понимаю, где начинаюсь я и где заканчивается Рената; не понимаю, где реальность, а где фантазии, которые мне внушили и которыми я жила. Много лет я думала, что Стелла – моя великодушная начальница, полюбившая меня как дочь, но Рената знала, что она моя – наша – тетя, и не подпускала к правде.

– Давай не будем о прошлом? – просит Стелла. – Не сейчас.

– Подходящего времени никогда не будет, – холодно выговариваю я. – Вы с Вальтером украли мою жизнь.

– Мне жаль, что ты так считаешь…

– Ты сделала из меня монстра! – добавляю я презрительно.

И вмиг одергиваю себя, вспоминая, что Виктор стоит за дверью в ванной комнате. Ему нельзя слышать нашу ссору. Ему вообще ничего нельзя слышать, ведь чем больше он знает о «Затмении», тем тоньше становится нить, на которой висит топор, и лезвие вот-вот вопьется в шею моего любимого следователя.

Стелла сдвигает брови к переносице, и я