Исповедь дьявола - Софи Баунт

рассматриваю редкую эмоцию на ее лице. На безупречном лбу и при длительном наблюдении едва ли заметишь следы морщин, словно этой женщине не знакомы вспышки гнева, радости или печали, ведь они не отпечатались на светлой коже, – однако же я уверена, что внутри Стелла вся испещрена ранами. Если боль не исказила внешность, то определенно изрезала душу, лишив человека возможности быть счастливым, что куда хуже физических увечий.

Я вижу страдания своей тети, вижу в блеске холодной стали ее глаз – это та самая железная дверь, что закрывает проход к реальной личности Стеллы, оставляя только кусочек света у порога.

Этот фосфорический блеск из-под ее ресниц рождает у собеседника чувство опасности, ведь черт его знает, что скрывается за сталью бункера. И все равно людей тянет к Стелле. Она кажется чем-то исключительно прекрасным, обворожительным и таинственным. Необыкновенно гибкий стан, зелень глаз, сияющая платина волос и черты лица, какие могли бы принадлежать самой прекрасной из богинь любви: что забавно, ведь любви от Стеллы не дождешься.

– Все было не так, – вздыхает она. – Пожалуйста… успокойся.

Лучше бы она молчала.

Чем больше тетя настаивает на том, чтобы отложить этот разговор, тем сильнее мне хочется воспротивиться. Даже несмотря на присутствие Виктора за стенкой. Я давно терплю и откладываю скандал, но то, что Стелла рассказала Вальтеру о моем возвращении, подожгло фитиль последних нервов.

Когда я осознала всю правду, Стелла не смогла ничего сказать в ответ. Она лишь взяла сигару и закурила. Без единого слова. Ее лицо ничего не выражало, и она слушала мою истерику в каком-то наркотическом трансе, отчего мне становилось еще больнее и досаднее: на ее месте я бы застрелилась.

– Думаешь, сможешь все исправить показушными семейными праздниками? – фыркаю я. – Ты разрушила нашу семью. Никто тебе этого не простит. Ах, кроме Ренаты, да. Она единственная, кто поддерживает «Затмение», но, к твоему сожалению, я запихала ее в самую глубокую яму своего сознания и не дам этой твари выползти на поверхность.

Губы Стеллы едва заметно подрагивают перед тем, как из них вырывается:

– Ты же понимаешь, что Рената… это и есть ты?

Вот она. Та фраза, которую я ненавижу и которую люди обожают мне повторять!

– Это не я…

Стелла молча смотрит на меня, оценивая ситуацию.

– Не нравится осознавать, что твоя родная племянница сумасшедшая? – смеюсь я. – Противно смотреть?

– Не говори ерунды, – мрачнеет Стелла.

– Конечно, – усмехаюсь я и выдаю в ее безэмоциональное лицо: – ведь я стала психичкой по твоей вине.

– Рена… Ева, – запинается Стелла, теряя контроль. – Я…

О, это выражение лица нужно зарисовать: растерянная Стелла Гительсон – явление редкое, но я понимаю, почему она сломалась. Ева – молчаливая тень, а Рената – ураган, сносящий все на пути, и вдруг Тень материализовалась, демонстрируя свой гнев. Подобный диссонанс заставил эту холоднокровную женщину впасть в ступор.

– Ты отдала меня «Затмению». Как и Лео. И Глеба. Ты обманом затащила моих братьев в лапы Вальтера, солгала, что я покончила с собой, и заставила их мстить. Ты легендарная тетя!

– Так было нужно, Ева, – она интонацией выделяет мое имя, – и ты сама желала быть частью организации.

Видя, как Стелла оправдывается, мне хочется расхохотаться на весь дом, хотя куда больше мне хочется биться в истерике от того факта, что я никогда не смогу питать к ней той неизъяснимой ненависти, которая должна была во мне зародиться.

– Кажется, ты в ужасе, тетушка? – забавляюсь я, накручивая на палец ее платиновый локон. – В ужасе от того, во что меня превратили?

Из-за моего прикосновения, пусть и не к телу, а к волосам, Стелла впадает в куда большее замешательство.

– Ева, – повторяет она и складывает руки за спиной, ее голос непривычно скачет, – тебя ждут.

Она старается вернуть себе равнодушный вид, хотя я вдруг замечаю блеск слез на ее нижних ресницах.

– Ты не ответила на мой вопрос, – напоминаю я с иронической улыбкой.

– Не вижу смысла отвечать на очевидное: ты моя племянница, и я люблю тебя, кем бы ты ни была.

– Конечно, у тебя же всегда все замечательно. В твоей жизни не может быть чего-то, с чем бы ты не могла справиться, в том числе и страхов.

– Не нужно верить красивым картинкам, Ева, – заявляет Стелла. – Мы создаем их, чтобы не расстраивать тех, кто нам дорог, ведь пока ты кажешься неуязвимой, идеальной, близкие чувствуют себя в безопасности. Красота и сила требуют жертв. Ты будешь рыдать в подушку от ощущения бесконечной пустоты, желать смерти, и при этом показывать людям, что ты счастлива. Ведь если уж ты несчастна, имея все, что можно желать, то у других просто не остается надежды. Таковы правила игры. Мы не позволяем близким навсегда разочароваться в этом мире, внушаем им веру в идеальную жизнь, заставляем думать, что она где-то рядом – у таких, как ты, – когда на самом деле ее просто не существует. Но кто ты такая, чтобы лишать людей мечты?

– Я никогда не считала твою жизнь идеальной, – задумываюсь я, тронутая ее странным признанием.

– Потому что при тебе я позволяла себе быть настоящей. При тебе и Арье. Хоть при ком-то… Когда выбираешь роль сильного человека, то остаешься одинок, ведь истину никому открывать нельзя… ты принадлежишь миру, а не себе. Уровень силы эквивалентен одиночеству. Ты больше не человек. Ты – красивая картинка. И останешься ей до конца жизни, если хочешь, чтобы у тех, кого любишь, была вера в лучшее.

Я смотрю на Стеллу, поджав губы, – такую бледную и слабую сейчас, что едва можно заметить, что она дышит; желающую, возможно, расплакаться и покаяться в том, что она сотворила со мной, но слезы ее закончились еще давным-давно… на погибшем сыне. Она или не может уже рыдать, и блеск влаги на ресницах – максимум, что увидишь, или научилась владеть собой в такой степени, что сам Дьявол мог бы позавидовать.

Я вдруг слышу шорох в ванной комнате, на который Стелла, естественно, обращает внимание.

Черт, Виктор…

Схватив Стеллу под руку, я настойчиво веду ее к двери на выход и с напускной усталостью заявляю:

– Буду в твоем кабинете через десять минут. Вальтер ведь там?

– Да, но…

Стелла с подозрением осматривает спальню и врезается взглядом в дверь ванной комнаты.

– Ты тоже слышала этот звук? – я изображаю облегчение. – Великолепно. Значит, я не сошла с ума.

– О чем ты?

– Мыши, – возмущенно заявляю я.

– Мыши?

Хочется врезать себе по голове молотком, чтобы мозги перезагрузились. Это лучшее объяснение, которое я смогла придумать? Грызуны?

– Да! Нужно