Исповедь дьявола - Софи Баунт

Жду очередного агрессивного удара – это в духе Глеба, но неконтролируемой агрессии не следует. Повзрослел? Раньше эту беловласку можно было вывести из себя по щелчку пальцев. Сейчас бы его ярость очень пригодилась, чтобы вырвать оружие. Увы, вместо кулака прилетает каверзный вопрос, которого я избегал последние месяцы всеми силами:

– Ты ведь не рассказал Еве правду о себе, да? Она не знает, что ты за гнида.

– О какой правде мы говорим, Глебка? Про мои протрузии ей знать необязательно, но если ты настаиваешь…

– Сорви маску клоуна, мразь, и отвечай на вопрос, – рычит Глеб, вдавливая ствол в мой затылок.

Холодок возможной смерти в подвале Гительсонов покусывает мое чувство самосохранения. Этот бешеный придурок мне надоел. Удивительное явление. Как мы представляем ученых? Спокойные, вдумчивые интроверты. Они ковыряются в своих пробирках, не повышают голос и уж точно не угрожают людям оружием, но с Глебом природа сыграла иначе, наделив его темпераментом холерика.

– Зачем говорить человеку, который держит у твоей головы ствол, то, что ему не понравится? – невесело хмыкаю я.

– Ты не рассказал… – многозначительно интерпретирует Глеб мои слова.

Я тру пальцы, пытаясь их согреть. Мне вдруг становится зябко. Хотя температура в помещении определенно не менялась. Нет. Заледенело нечто внутри меня самого – так леденеет душа, когда ты подходишь к обрыву.

Поведать горькую правду – это как спрыгнуть в пропасть, не зная, что тебя ждет: океан и шанс выплыть продрогшим, полуживым, но все-таки дышащим, или удар о камни и неминуемая смерть.

Я собираюсь что-то сказать, но обрываю речь, закусывая губу и оставляя оправдания в глотке. Не хочу выглядеть жалким. Достаточно того, что я сам себя таковым считаю.

– Тебе самому не противно? – с отвращением в голосе подначивает Глеб.

– Я расскажу, – обещаю ему, тяжело вздыхая. – Я все ей расскажу.

Дуло пистолета вздрагивает. Глеб явно жаждет меня пристрелить, отомстить за все, что я ему сделал – за буллинг в школе, за связь с Евой, о любви которой он столько лет мечтал, а теперь наблюдает, как она спит с другим… однако он не решается.

Глеб циник, да, он истеричка, да, он создавал яды и оружие для «Затмения», да, но он не способен убить человека. Даже того, кого он презирает.

Я чувствую внутренний жар и тяжесть в груди, будто там плавится раскаленное железо и скоро расплавит ребра, превратив меня в мешок дерьма.

Глеб считает, что я не чувствую вины, что я бессовестно забыл, как поступил с Евой в школе, но нет в мире человека, над которым прошлое имело бы такую разрушительную власть, как надо мной. Я ничего не забываю. Почти все мои поступки были продиктованы ошибкой, которую я когда-то совершил: выбор профессии, одиночество, гребаное дело «Затмения»…

Я вспоминал о Еве каждый день своей ничтожной жизни, во снах меня преследовали ее зеленые пустые глаза – уже тогда мне казалось, что она мертва, когда я увидел ее в суде, но… дьявол, ее взгляд стал моим проклятием.

Глеб отвлекает меня от моральных истязаний, включая грозного гангстера:

– Мне стоило бы грохнуть тебя прямо сейчас.

– Так сделай это, а не кидайся угрозами, – пожимаю плечами. – Я уже заскучал.

Я высмеиваю его, – то есть делаю самое глупое, что может сделать человек с дулом у затылка. Но у меня привычка его бесить. Раньше я понимал истоки этой страсти к битве с ним. Мерзкое чувство. Зависть. У него было то, чего не было у меня… и он не осознавал своего счастья, по крайней мере, мне так казалось, а теперь у меня есть та, кто была для него пределом мечтаний, – и верно, есть в этом что-то приятное, не буду лгать.

– Что между вами происходит? – слова застревают у Глеба в горле.

Я остро ощущаю, сколько в них таится тоски и обиды, пусть и не вижу лица парня. Это и не нужно: Глеб не то что открытая книга, он как доска объявлений, с которой весь текст плюют тебе в лицо.

Усмехнувшись, я колко интересуюсь:

– Тебе с подробностями?

– Какой же ты ублюдок, Шестерка… столько лет прошло, а ты все тот же, – шипит Глеб.

– Почему? Потому что ты сам влюблен в Еву, а она со мной? И ты решил, что нас рассудит только пуля?

Едва я заканчиваю говорить, как чувствую удар по голове рукоятью пистолета.

В этот раз устоять на ногах не удается. Я падаю на пол и, растирая ладонью затылок, поднимаю взгляд на Глеба. Его серо-голубые глаза блестят в свете луны, что выглянула из-за туч, словно любопытная сплетница, и следит за двумя старыми школьными врагами. Даже в полутьме я замечаю, что в глазах Глеба собираются слезы, но парень не разрешает им покинуть глазниц. Еще бы. Расплакаться перед злейшим, по его мнению, врагом – позор, который будет его преследовать в кошмарах.

Я ловлю себя на мысли, что любуюсь им, как старой фотографией, ностальгирую по прошлому, несмотря на то, какие ужасы случились в тот период. Это необычное чувство. Кажется, что раз Глеб трансформировался из забитого суслика в более-менее возмужавшего, высокого, таинственного парня, то и я стал совсем другим.

Я не тот человек… я больше не он…

– Слушай, – говорю, осторожно подбирая слова, – я не поведал Еве о прошлом всего по одной причине: я чувствую, что смогу помочь ей… И с тем, чтобы навсегда покинуть «Затмение», и с выздоровлением. Она не единственная здесь, у кого проблемы с головой, а ты не дурак и как никто другой знаешь, что от болезней существуют лекарства. Позволь мне помочь ей.

– Трахнуть девушку, которой загубил жизнь, – ты ЭТО называешь помощью? – саркастично восклицает Глеб, размахивая оружием.

– У меня вопрос, – я вскидываю бровь, – а чего хочешь от нее ТЫ?

Глеб сначала теряется, воспринимая мои слова как удар ниже пояса, ведь если задуматься, он хочет того же, в чем осуждает меня: хочет быть с Евой, хочет любить ее, спать с ней… а не только помогать.

– Я расскажу ей правду! – твердо заявляет он. – Она должна знать, кто ты на самом деле.

Глеб сообщает это до того уверено, что сомнений не остается… он не блефует, а значит, надо задействовать тяжелую артиллерию.

– И чего ты этим добьешься, позволь уточнить? – парирую я непринужденно. – Ее ненависти ко мне? Хорошо. Допустим. А дальше что?

– Она должна знать, что ты сделал!

Крик Глеба нарушает тишину, царящую в коридоре, и я начинаю оглядываться.

– Должна, – соглашаюсь с ним, – но тогда я не смогу ей помочь, потому что