Философия моря - Гунтер Шольц

же время демократический характер полисного управления, в котором господствует «принцип активного творения собственной судьбы и ответственности за это творчество, принцип гражданского равенства и договорных отношений».

Для Карла Шмитта различие земли и моря связано в первую очередь с правом, которое возникает только на суше[95], обеспечивает существование собственности, а также возможность господства над населяющими эту землю людьми[96]. «Прикрепление к земле» – главная формула русского крепостного права – совершенно точно передает эту сущностную особенность суши. В отличие от моря, к стихии которого человека прикрепить нельзя, как и нельзя возвести в водах материальный забор или пограничное заграждение, что подсказывает значение мореплавания для появления свободных, не «прикрепленных» людей: русские поморы никогда не были крепостными. Для Гегеля важнейшая составляющая его «принципа моря» – это как раз выход за пределы тех зависимостей, с которыми связано существование на суше:

Море вызывает в нас представление о чем-то неопределенном, неограниченном и бесконечном, и когда человек чувствует себя в этой бесконечной стихии, то это внушает ему стремление выйти за пределы ограниченного; море призывает человека к завоеваниям, к разбою, а также и к наживе, к приобретению; низменность прикрепляет человека к земле; благодаря этому он становится зависимым в бесконечном множестве отношений; но море выводит его из этих ограниченных сфер[97].

Михаил Петров тематизирует главным образом лишь один отмечаемый Гегелем аспект мореплавания – разбой, то есть пиратство. Море и тем более пиратский набег – это школа творчества в ситуации неопределенности, где не действуют «ритуальные», по выражению Петрова, навыки и умения:

Здесь повтор, застывшая схема, отсутствие оригинальности в решении ситуации и инициативы – прямая дорога на тот свет. Здесь, в сущности, каждый набег – акт творчества, в котором традиционные и устойчивые в своем различии элементы приводятся всякий раз в новую связь производно от условий и обстановки. Угроза сдвига судьбы, под знаком которой идет всё это творчество, придает процессам разложения ситуаций на составляющие и синтеза различенного материала в новые ситуации характер субъективной необходимости: возникает та начальная школа творчества, учит в которой жизнь и учит строго – любая неудовлетворительная оценка перерастает для ученика в катастрофу.

Основной «инвентарь» этой школы – палуба корабля. И Петров с присущей ему остроумной и дотошной опорой на источники реконструирует его масштаб, приходя к выводу, что наиболее распространенными среди военных и пиратских кораблей были суда с 50 гребцами:

Такой 50-весельный корабль и должен, видимо, рассматриваться начальной школой творчества – первой творческой лабораторией человека. 50 гребцов-воинов, каждый из которых обладает своей волей, особенностями, личным «веслом» и местом на скамье гребцов и каждый из которых сам по себе в общем-то пустая величина, неспособная стронуть корабль с места, образуют все вместе, «в единстве разнообразия», гибкую и огромную силу – грозу для любого пункта на побережье.

Основной элемент этой школы творческой свободы – «железная дисциплина»: «решительный и бескомпромиссный примат слова над делом, то есть активное присвоение всей совокупности воль одним человеком». С этим на свой манер согласен и современный теоретик «одиночного мореплавателя» Жиль Греле: «Именно в той мере, в какой корабль налагает строжайшие ограничения, он выступает символом свободы по преимуществу»[98]. Свобода моря, таким образом, парадоксальна, но связано это не только и не столько с особенностями пиратского ремесла. Море всегда непостоянно и превратно, даже если сегодня этих превратностей меньше, чем тех, с которыми сталкивался греческий мореплаватель. Оно всегда может поставить перед мореплавателем задачу, которая требует «творческого» и нестандартного разрешения, но этот акт творчества основан на строгих ограничениях, накладываемых кораблем, а также на дисциплине – команды или одиночного мореплавателя. Мореплавание осуществляет, если воспользоваться выражением Петрова, «жесткую и направленную селекцию человеческих характеров». «Пират-творец» – таково его романтическое наименования этого типа характера и личности. О море как школе характера пишет и Карл Шмитт, рассматривая упадок «морской экзистенции» британских моряков в индустриальную эпоху. Тем самым этот вопрос приобретает у него не только психологическое, но и антропологическое измерение:

Машина изменила отношение человека к морю. Отважный тип личностей, определявший до сих пор размеры морской державы, утратил свой старый смысл. Смелые подвиги моряков парусных кораблей, высокое искусство навигации, суровое воспитание и отбор определенной породы людей – всё это утратило всякое значение ввиду надежности современного технизированного морского сообщения. Море всё еще сохраняло свою силу. Но ослабевало и постепенно окончилось действие того мощного импульса, который превратил народ овцеводов в пиратов. Между стихией моря и человеческой экзистенцией встал аппарат машины. Морское господство, основанное на индустрии машин, очевидно, представляет собой нечто иное, чем морская держава, ежедневно возрастающая в ожесточенной и непосредственной борьбе со стихией. Парусник, требующий только мускульной силы человека, и корабль, движимый паровыми колесами, представляют собой уже два различных способа связи со стихией моря. Промышленная революция превратила детей моря в изготовителей и слуг машины…Со всей очевидностью мы устанавливаем здесь факт сущностного повреждения чисто морской экзистенции, тайны британского мирового господства[99].

Отказ от парусного мореплавания в пользу «машин» открывает нам, таким образом, путь к дискуссиям о роли техники в антропологической трансформации человека. Как шкипер парусного судна могу заметить, что в маломерном судоходстве последних десятилетий, в том числе в России, произошла своего рода революция, связанная с доступностью и широким распространением катеров и моторных лодок. Квалификации, необходимые для их управления, мало сопоставимы с теми, что нужны для управления парусной яхтой, что имеет множество импликаций, одна из которых – артикуляция некоторыми капитанами резкой культурной границы между владельцами катеров и немногочисленными приверженцами парусов. В таком сниженном прозаическом стиле находят себе сегодня выражение вопросы, затрагиваемые Петровым и Шмиттом.

Еще одно провокативное наименование Петрова для пиратов Эгейского моря – «пираты-ученые». Он не только рассматривает характер рациональности, стоящий за греческим «прогнозированием» в форме разного рода предсказаний, полагая, что она в ряде отношений подобна характеру современных научных гипотез и способу их проверки, но и указывает на то, что без возникшего нового типа цельной личности была бы невозможна философия. При сравнении пиратства и научного поиска его романтическая риторика достигает особенного накала:

И как бы ни отличался школьный инвентарь научного творчества от школьного инвентаря пиратского ремесла, бригантины науки, устремляясь в «темно-туманное» море открытий, поднимают в поисках нового пиратские паруса, и гудит в них переменчивый Эгейский ветер странствий, превращая любое научное исследование в пиратский набег на «побережье в себе»[100].

Отчасти сходную аналогию проводит и гегельянец Карл Розенкранц, для которого после завершения эпохи географических открытий