Сердце Молнии - Йона

Оин понял: она подводит черту между ними. Это хорошо, — подумал он и согласился. Тогда Дэйзи чмокнула его в щёку и оставила, чтобы присоединиться к остальным, разнимать спор.

Оин остался стоять, ощущая, что его любовь к ней всё ещё теплится, но тихим и ровным светом.

Ночью, когда дом, наконец, стих, ему, как всегда, не спалось.

Он обошёл коридоры, проверил, в порядке ли охранные печати. Духота первого жаркого дня ещё не проникла в дом, унесённая ветром, шумно будоражащим листву вокруг дома.

После, улёгшись на диван, Оин долго прислушивался к себе, пытаясь различить среди усталости теневую тягу, но её не было. Даже промелькнувшие мысли о матери, не вызвали в нём ничего, кроме глухой печали. Без злости. Без красных вспышек.

Когда Оин окончательно понял, что сон не придёт, он поднялся, чтобы порыться в ящике комода и выудить оттуда стопку открыток. Он так часто перечитывал их в детстве, что помнил наизусть каждую строчку. Вглядывался подолгу в острый почерк, пытаясь представить, что отец где-то там, далеко, но всё ещё думает о нём. Что разлука — лишь временная неприятность. Сейчас он жалел, что был столь усерден в фантазиях. Лучше бы он так же хорошо запоминал ключи.

Оказавшись на кухне, Оин не стал тревожить свет в лампах. Хватило и того, что проливался внутрь от уличных фонарей.

Он подошёл прямиком к плите, швырнул на неё открытки, пробудил греющую печать и застыл, наблюдая, как потёртая временем бумага на глазах темнеет и скручивается от жара. С удовлетворением отмечая, что в нём не осталось ни капли сентиментальности к этой части прошлого.

В кухню бесшумно вошли.

Ему не пришлось оборачиваться, чтобы понять — это Рэйна. Её присутствие всегда сопровождала тихая, тонкая рябь, пробегающая по его коже от плеч до затылка, как от предчувствия близкой грозы. Первое время такая реакция раздражала его, отзываясь тревогой. Он списывал это на собственную осторожность, но внутренний голос подсказывал, что в этом нет угрозы. Что-то другое. Словно… узнавание чего-то забытого.

— Крадёшься как зарница, — сказал он.

— Во мне кровь Тихих Бурь, — напомнила она.

— Точно. Твоя мать ведь из Медногорья.

Он почувствовал, как Рэйна подходит ближе.

— Тоже не спится? — спросила она и, видимо, глянула на плиту: — Что ты делаешь?

— Почти закончил.

Оину не хотелось объясняться, чтобы не выглядеть ещё большим слабаком перед ней, чем он уже успел себя выставить. Поэтому он молча смёл пепел жёсткой щёткой в нишу за плитой и собрался освободить пространство.

Но Рэйна перегородила ему путь к дверям, встав почти вплотную к нему, и настойчиво заглянула в глаза:

— Так и продолжишь избегать меня? — голос её прозвучал как тихая вода.

— Думал, продержусь до твоего отъезда, — бросил он в шутку. — Как видишь… не вышло.

Она не сочла сказанное за грубость. Но и не ответила. Казалось, её мысли на мгновение потерялись, пока она пыталась рассмотреть что-то в его лице. Оин отвёл взгляд и отступил к столешнице, чтобы упереться в неё спиной и рукой.

— Это что, всё из-за того разговора на крыльце? — снова спросила Рэйна. — Думаешь, зря открылся мне?

Он поморщился, готовый умолять, чтобы она не вспоминала так прямо о моменте его стыдной уязвимости.

— А я вот рада, что мы поговорили, — призналась она, будто оспаривая его не озвученные опасения. — Теперь мне гораздо понятнее, почему ты такой.

Какой?

Она оставила вопрос в его глазах без ответа и отвернулась, чтобы налить себе воды.

Оин уставился в тёмный дверной проём, слушая, как край кувшина тихо звякает о стекло. В приятном полумраке кухни, хранившей остывшие ароматы выпечки и трав, он почувствовал, как тиски стыда отпускают его. Ещё Оин заметил, но не хотел признаваться себе, что после разговора о матери, в его груди будто ослаб многолетний тугой узел.

Рэйна попивала воду слева от него и смотрела в окно. Её рука легла на столешницу совсем близко от его. Если бы он чуть сдвинулся — коснулся бы. Он всё ещё помнил ощущение от её прохладных пальцев на своих. Одна мысль об этом отозвалась в нём дрожью. Но он не решился, помня, как Рэйна окаменела от того его прикосновения. Наверное, потому, что бабочек она предпочитала отсылать Тоду.

«…я позволила тебе эту крошечную власть надо мной, и ты тут же воспользовался ею…»

Всё так. Он хотел прикоснуться — и сделал это. А теперь не мог. Боясь разрушить едва восстановленную связь.

— Я сжёг открытки отца, — внезапно озвучил он, будто это признание могло укрепить доверие между ними.

— Думал, полегчает?

Он кивнул.

— И как?

— Не очень. Неприятно думать, что во мне течёт кровь такого человека.

— Кровь от крови не отмыть, — проговорила Рэйна и сделала ещё один глоток, прежде чем убрать стакан.

Оин ожидал, что она сразу уйдёт, оставив его наедине с этими неприятными словами. Но она повернулась к нему.

— Как бы ни было, ты не твой отец, — сказала она. — По крайней мере ты волен не быть им.

Волен…

— И раз уж у нас тут минута откровений… Ты спросил вчера на что я так злюсь.

— Я знаю…

— Нет, не знаешь. Дело не только в том, что мне приходится разгребать последствия от поступка твоего отца. И даже не в навязанном союзе. А в моей… матери, — её признание удивило Оина. Такого он не ожидал. — Со смерти Райдена она сделалась тенью самой себя. Больно видеть её такой безжизненной. Знаешь, раньше она ничем не оправдывала имя своего клана. Её смех потрясал горы. А теперь… мне очень… — Рэйна на мгновение прикрыла глаза. — Если честно, дело не в долге. Не только он привёл меня сюда. Я просто искала повод сбежать из дома. Очень хотелось вдохнуть в полную силу, понимаешь? Так что, не такая я уж и преданная или сильная. Вот.

Она подняла на него прямой и уязвимый взгляд. И в кухне стало тесно от тишины.

Оин осторожно сдвинул ладонь по столешнице. Но так и не коснулся Рэйны.

Всё, что он позволил себе — это слова:

— Ты справишься.

_______________________

ДАР104-ЗIII-ЩЗ1004ГН* — Идентификационный номер Оина. Расшифровка: Дозволение на Активную Реализацию (порядкового номера) 104, Заклинателю III уровня, Щедрый Сезон 1004 года Новолетия.

Глава 17. Признание

Оин решил признаться ей. Дальше тянуть было некуда. Он размышлял об этом, всю неделю, балансируя между сном и работой. Но стоило занести перо над бумагой, как решимость его угасла, а мысли перебило тиканье напольных