Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

Я до сих пор не отдаю себе отчета о том моменте, когда мог договориться Анненков с Примаковым. Много времени спустя, после того как в 1927 году я ушел от большевиков, я пытался понять эту трагедию, многих опрашивал, и для меня стало ясным одно, а именно что Анненков совершенно четко, живя в Ланчжоу, знал и из газет, и от странствующих русских торговцев обо всех деталях большевистских успехов и их расположении на территории Китая»[143].

Добровольное или подневольное возвращение Анненкова в Советский Союз вызвало обвинение со стороны генерала П.Н. Краснова в участии в нем Гущина.

Касаясь периода пребывания Анненкова в Западном Китае, Краснов говорит, что «Анненков был по духу слишком военный человек, одно коневодство его не удовлетворяло, ему хотелось опять создавать, учить и воспитывать конные войсковые части».

По словам Краснова: «Этим воспользовался сотрудник большевистского комиссара в Китае, бывший полковник Генерального штаба Гущин, человек опытный в делах предательства[144]. Он свиделся с Анненковым и уговорил его приехать в Монголию. Там, по словам Гущина, образуется свободная и независимая Монгольская республика, она создает свое войско, ей нужна многочисленная конница, а кому же и создавать ее, как не знаменитому партизану, атаману Анненкову?»[145]

По версии Краснова о возвращении Анненкова [в СССР], перспектива встать во главе большого конного отряда в Монголии соблазнила семиреченского атамана. Он согласился прибыть к Гущину для выработки плана создания монгольской конницы. «Ночью у Гущина Анненков и Денисов были схвачены большевиками и отправлены в Советский Союз».

Версия генерала Краснова явно ошибочна. Очевидцы рассказывают, что Анненков «хотя и ехал добровольно, но был в очень угнетенном состоянии духа». У Анненкова всегда была возможность бежать к дуганам, синьцзиньским магометанам, которые были настроены против большевиков. В Калгане Анненков жил совершенно свободно, катался за городом верхом, совершал прогулки на автомобиле, проводил ночи с японскими гейшами и бывал в японском консульстве.

«Бежать из Калгана можно было для белых в любую сторону; у меня из отряда в Калгане легко „смылось“ пять всадников.

Нет, правда не в клевете П.Н. Краснова, правда в том, что самого Анненкова, как вождя, как атамана, в 1925–1926 годах уже не было.

Не было его и как бойца, и как политического деятеля; было только тело, облик того человека, исполненного воинского духа, который когда-то раньше водил братьев-партизан на ратные подвиги. Большевикам достался больной, усталый, вконец опустошенный и начисто, до самых глубин существа разбитый человек-полутруп.

Долгие годы тюрьмы в Урумчи со всякими китайскими средствами для ослабления воли заключенного сделали свое дело. Китайское начальство выпустило из тюрьмы человека, уже не способного ни к какому действию»[146].

О возвращении Анненкова советские источники (энциклопедия) говорят следующее: «В 1926 году проник на территорию СССР. По приговору военного трибунала расстрелян в августе 1927 года».

6. Недостроенная империя

Крушению Белого движения предшествовала гибель больших и малых вождей. В Сибири среди первых были адмирал Колчак, генерал Каппель, среди малых – барон Унгерн, атаман Калмыков и другие.

В начале двадцатых годов Белое движение еще трепетало отдаленными зарницами на окраинах Дальнего Востока. Были кратковременные правительства Народного собрания, генерала Дитерихса и Меркуловых, но и у них не было ни опоры на население, ни средств, ни даже веры в себя. Они появлялись в политической торричеллиевой пустоте, доживали краткую жизнь и уступали место другим. Они существовали только потому, что опирались на японские войска, продолжавшие еще оставаться на Дальнем Востоке значительное время после завершения иностранной интервенции.

Белое движение в России закончилось суровыми боями под Волочаевкой и Спасском зимой 1922 года. Это были последние вспышки, конвульсии жестокой Гражданской войны, финал российской революции.

Отмирание началось задолго до этих исторических дат. Голова и сердце были затронуты значительно раньше. Теперь же настал конец. Будущие историки, свободные от предвзятости нашего времени, посвятят Белому движению много труда для изучения его возникновения, развития и конца.

Крушение Белого движения в Сибири и на Дальнем Востоке закинуло в Китай около четверти миллиона русских людей. Среди них был атаман Семенов, один из белоповстанческих вождей, который считал, что простым выполнением долга он справится с навязанной ему судьбой ролью.

Григорий Михайлович Семенов родился в 1890 году в карауле Куранжи Дурулгуевской станицы Забайкальской области. Осенью 1908 года он поступил в Оренбургское казачье училище, где окончил трехлетний курс.

В 1917 году Семенов впервые попал на страницы истории, когда с помощью двух военных училищ он должен был захватить Таврический дворец и арестовать членов Петроградского совета во главе с Лениным. Вернувшись в 1918 году в Забайкалье, Семенов возглавил движение, получившее характерное название «атамановщина» и «семеновщина».

Человек отменной храбрости, награжденный в первую Великую войну всеми высокими военными наградами, Семенов в Гражданскую войну в Сибири занял двусмысленное положение. Обосновавшись за несколько тысяч верст позади фронта, на котором сражались войска Омского правительства адмирала Колчака, и подпавший сразу под японское влияние, атаман Семенов в значительной мере способствовал разложению Белого движения и победе красных сил.

В Забайкалье происходили случаи задержания поездов с оружием и провиантом, предназначенными для фронта. Задерживались воинские эшелоны, следовавшие к адмиралу Колчаку после поражения на Юге России армий генералов Деникина и Врангеля. Офицерам этих эшелонов предлагалось остаться в Чите вместо следования в Омск и оттуда на фронт. Те, кто предпочитали службу в тылу, оставались в ставке атамана Семенова, где их хорошо принимали, назначали на высокие посты, щедро оплачивали семеновскими «голубками», награждали повышениями, вплоть до генеральских чинов. Они устраивались по штабам и сразу входили во вкус привольной атаманской жизни. Вместо фронта и открытой войны они подвизались в контрразведках, а любители сильных ощущений создавали застенки. В помощь им нашлись охотники, гимназисты и кадеты, вооруженные шашками, наганами, нагайками со вшитыми на конце их свинцовыми пулями.

Отряд атамана Семенова, как и отряды других казачьих вождей, непомерно рос в контрразведывательных отделах. Чины этих отделов работали по навету, вдохновению, доносу, по любви к делу, а то и просто по случаю: «подвернулся под руку». Работа создавала зловещий заколдованный круг: чем более рьяно трудились сотрудники, тем больше восстанавливали они против себя население, увеличивая этим партизанское движение.

Вполне вероятно, что атаман Семенов не знал, что творилось у него в отделах, в которых велась так называемая борьба против коммунистов, в категорию которых зачастую попадали простые русские обыватели. У барона Унгерна террор – главным образом в отношении своего отряда – шел сверху, у атамана Семенова он