Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

шел произвольно, снизу. По личному приказу Унгерна пороли и расстреливали офицеров, военных чиновников, врачей его отряда. По приказу Унгерна был застрелен священник, критически относившийся к его деятельности; после жестокой порки утоплен в реке чиновник, по недосмотру которого была подмочена мука; высечены статский советник Голубев и его жена; живьем сожжен прапорщик Чернов, превращенный до этого поркой в кровавые лоскутья. Все это совершалось по личному приказу барона Унгерна, пока перед концом своей эпопеи он не заявил: «Офицеров больше пороть не буду»[147].

В ставке уссурийского атамана Калмыкова в Хабаровске также устраивались акты бесчинства и произвола. Калмыков приблизил к себе несколько кадетов Хабаровского кадетского корпуса, для которых служба в ставке уссурийского атамана представляла больше приманки, нежели сидение за школьной партой. Некоторые из них отличились еще раньше, убив в первые дни революции одного из своих преподавателей. Бесчинства некоторых чинов в отряде Калмыкова совершались над обывателями, которых ставили в разряд большевиков за проявление недовольства калмыковским режимом.

Сверху же шло непрестанное выискивание крамолы и измены. Осенью 1919 года на хабаровском вокзале теплушки были набиты офицерами калмыковского отряда, арестованными по подозрению в подготовке дворцового переворота. Той же осенью в городском саду Хабаровска был расстрелян весь состав струнного оркестра венгров-военнопленных на том основании, что они – «мадьяры и имеют какое-то отношение к Беле Куну». Теми же кадетами была жестоко высечена молодая женщина, дочь полковника С., инспектора классов их корпуса, погибшего в атаке на немецкие окопы в 1915 году, муж которой был отравлен газами на той же войне. Эта расправа была связана с ее знакомством с одним из расстрелянных австрийских музыкантов, лауреатом Венской консерватории[148].

За краткое пребывание на Камчатке отряда есаула Бочкарева «в междоусобице было убито семь штаб-офицеров, 19 обер-офицеров и с полсотни нижних чинов – не с большевиками, а бочкаревцы против бочкаревцев»[149].

Произвол, бесчинство, надругательство над правами человека, насилие, пытки, расстрелы, террор были повседневным явлением Гражданской войны.

Человеческая жестокость никогда не доходит до такого чудовищного проявления, как при братоубийственной войне. Есть войны жестокие, чудовищные по предательству и коварству; есть войны низменные, есть благородные и даже гуманные. Но братоубийственные войны всегда отличаются исключительно бессмысленной беспощадностью и жестокостью. В братоубийственной вражде идеологического порядка отпадает сознание о добре, справедливости, гуманности, законности, которые все же существуют в других типах войн.

Низменные инстинкты, месть, жестокость, садизм, беззаконие, фанатизм, террор, истребление инакомыслящих, вера, что зло совершается во имя какого-то ультимативного добра, – таковы двигатели братоубийственной вражды.

В Гражданской войне в Сибири в отрядах типа атаманских жестокость разыгрывалась в полной мере. Часто она была бессознательным явлением: семнадцатилетний кадет с перекошенным лицом и чуть ли не со слезами на глазах рвался с нагайкой в руках запороть заподозренного в партизанстве человека. Для этого кадета, как и для партизана-обывателя-большевика, одинаково неведомой областью были столкновения капитализма с марксизмом, человека с государством, Бога с марксистскими полубогами, идеализма с материализмом. Неудержимый приступ садизма у мальчика не является еще объяснением и оправданием. Нет, этот мальчуган просто участвовал в братоубийственной, идеологической вражде, бился в ее лихорадке, оставаясь совершенно в стороне от вопросов добра и зла. Все легко объяснялось им самим и его окружением ревностным отношением к службе «стойкого национально мыслящего бойца».

Подобных объяснений было много. Жестокое самодурство Унгерна, например, оправдывалось тем, что в нем-де воскресал образ императора Павла и мальтийского рыцаря, искореняющих зло, даже если это искоренение порождает новое зло.

Все это были грозные знамения апокалипсического века. Жестокость проявлялась одинаково и белой и красной стороной Гражданской войны. Разница была лишь в том, что, в отличие от коммунистической стороны, где террор сверху являлся широко принятым и узаконенным оружием борьбы, в белоповстанческих отрядах террор в большинстве случаев проявлялся случайно отдельными лицами. Настоящие лидеры Белого движения, как правило, не применяли террора, как законного оружия борьбы[150].

Высшее командование зачастую не знало, что творилось в различных разведках и контрразведках, где любители битья и пыток усердствовали в жестокости и садизме. Но незнание не исключает наличия вины. Последняя мировая война выдвинула принцип виновности, по которому командующий является ответственным за все то, что совершается его подчиненными. По этому принципу тягчайшая вина лежала и на атамане Семенове.

Первый акт действия

Участие атамана Семенова в Белом движении было незадачливо. Приказом № 67 адмирал Колчак в октябре 1918 года объявил его изменником и отрешил от всех занимаемых должностей с преданием военному суду. Ему ставилась в вину задержка боевого снаряжения и вооружения, идущего с востока на сибирский фронт, и бунт против существовавшего в стране государственного строя. Обвинение – в связи с решающими действиями на фронте – было чрезвычайно серьезным.

С первого дня основания семеновского отряда японские военные деятели стали играть немалую роль при его штабе. Одним из первых приставленных к его штабу были майор Куроки, отлично владевший русским языком, и представитель военной миссии полковник Курасава. Позже атаман Семенов был связан с представителем японского правительства, полковником Иссоме, а когда вопрос коснулся создания в Приморье буферного белого государства – с начальником штаба японских оккупационных войск, генерал-майором Танака и командующим Квантунской армией генералом Такаянага. В планируемом японскими властями государстве на территории Сибири атаману Семенову предназначалась роль номинального главы.

Выбор союзников у атамана Семенова был ограничен. Его попытка связаться с американским военным командованием закончилась лекцией генерала Грейвса о человеческой морали:

«13 ноября 1919 года начальник штаба генерала Розанова, Семенов-Мерлин сообщил мне, что „казаки хотели бы предать забвению прошлое и установить с американцами дружественные отношения“. Он сказал мне, что Семенов посылает ко мне человека и надеется, что я приму его для переговоров… Я ответил, что приму представителя Семенова, но что он должен знать, что я не намерен ничего делать вместе с убийцами.

Представитель Семенова прибыл и заявил, что подчиненные атамана Семенова совершали всевозможные темные дела, о которых сам атаман Семенов ничего не знал, и которые никогда бы не одобрил. Когда Семенов узнал об этом, он предал суду и казни участников этих преступлений. Представитель Семенова просил моего совета относительно курса, который следовало бы вести в будущем. Я ответил следующее: „Мой единственный совет Семенову – исполнять всем известные законы морали о добре и зле. Семенов и все его люди знают, что все то, что было совершено им и его войсками, не может быть оправдано в Соединенных Штатах. Хотя мы и не собираемся читать наставления русским, как им поступать, мы считаем своим правом отказываться от каких-либо сношений с русскими, нарушающими