Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

У моих четырнадцати почетных докторских степеней, плесневеющих в сундуке, есть и минус: я считаюсь выпускником всех этих вузов, а значит – адресатом для писем о благотворительных сборах средств. (Тут вспоминается анекдот о человеке, который жаловался, что жена вечно требует денег, днем и ночью. Друг его спрашивает: «И что она с ними делает?» А он отвечает: «Ничего. Я их не даю».)

Но я отвлекся…

Кливлендская Всемирная конвенция 1955 года была тринадцатой (это я для суеверных). И почти что самой маленькой. Пришло всего триста человек. У этого были и свои преимущества. Впоследствии я иногда попадал на конвенции с многотысячными толпами, а это значит большие отели, длинные программы, набитые битком коридоры и залы, толпы и толпы неизвестных личностей, где попробуй отыщи своих друзей-приятелей. Слишком много неразберихи, сумятицы и анархии.

Когда на больших конвенциях проходят мои автограф-сессии, очередь вытягивается, как анаконда. Это очень льстит, но через полтора часа устаешь без продыху подписывать книги.

А я писатель плодовитый, поэтому случается такое, что какой-нибудь мой большой поклонник притащит целый чемодан с парой десятков книг для автографов. И даже в свободное от мероприятий время меня ловят в коридорах, чтобы подписать программки и клочки бумаги.

Отчасти я сам виноват. Например, Артур Кларк известен тем, что подписывает только книги в твердой обложке, но я не могу себя заставить отказать, когда человек стоит и смотрит на меня вроде бы с благоговением.

Триста гостей – это в самый раз. Никакой неразберихи. Писатели без проблем находили друг друга. Сессии автографов быстро заканчивались. Многие годы конвенцию 1955-го вспоминали как самую дружелюбную.

В 1953 году выдавали премии за лучшие книги года в разных категориях. Это была просто фишка именно этой конвенции. Например, в 1954 году такого уже не было.

Но уже в 1955-м обычай возродили и перевели на постоянную основу. С тех пор грандиозная кульминация конвенции – это банкет, где вручают награды в духе киношного «Оскара». Награды названы «Хьюго» в честь Хьюго Гернсбека, открывшего первый фантастический журнал за двадцать девять лет до этого.

Будучи ведущим, я обычно раздавал «Хьюго» с приемчиком Боба Хоупа – жаловался, что мне ничего не дали. Так уж вышло, что «Приход ночи», рассказы о роботах и цикл «Основание» написаны еще до того, как придумали «Хьюго».

Конечно, в итоге «Хьюго» получил и я, но эту историю я оставлю на потом.

76. Энтони Бучер

The Magazine of Fantasy and Science Fiction начал издаваться в 1949 году. В последующие десятилетия мне было суждено крепко с ним сродниться, но сперва на это ничто не намекало. Мои первые попытки опубликоваться там ни к чему не привели – я прорвался только с рассказом «Мухи» («Flies»), который появился в июньском F&SF 1953 года.

Редактором был Энтони Бучер, сперва – с Дж. Фрэнсисом Маккомасом, позже – один. Его настоящее имя – Уильям Энтони Паркер Уайт. Он родился в 1911 году и вошел в мир фантастики с фэнтези «Клоподав» («Snulbug») в декабрьском Unknown 1941-го. Еще он писал детективы. Один из них – это «Ракета в морг» («Rocket to the Morgue», 1942), роман с ключом, где в узнаваемых обличьях появляются разные писатели-фантасты, особенно Хайнлайн. Мелькнул там и я со своими рассказами о роботах.

В 1950-х существовала большая тройка журнальных редакторов: Джон Кэмпбелл, Гораций Голд и Тони Бучер.

Они отличались друг от друга, для начала, стилем отказов известным авторам.

Кэмпбелл был многословен и высылал письма с одинарным пробелом от двух до семи страниц длиной, объясняя, почему конкретный рассказ не подходит. Часто было трудно разобрать, о чем это он вообще. Однажды я получил письмо о научной статье, в котором, как мне показалось, он отказал. Я безуспешно пытался пристроить ее куда-нибудь еще, пока Кэмпбелл вдруг не потребовал немедленно прислать исправленную версию. Я нашел его письмо, расшифровал, о чем именно он просил, внес изменения и продал-таки статью ему.

О Горации Голде и его свирепых отказах я уже писал, но тут могу добавить еще одну небольшую историю. Однажды он мне в лицо заявил, что мой рассказ – «меретрициозный». (Это прилагательное от латинского «meretricius» – «проститутка». Гораций подразумевал, что я проституирую талант и пишу чушь, только чтобы заработать.)

Я взял себя в руки и невинно сказал:

– Что-что ты сказал?

Гораций, гордясь своим словарным запасом и радуясь, что (как он думал) подловил меня, напыщенно повторил:

– Меретрициозный!

– И тебя с Новым годом[72], – ответил я. Дурацкая шутка, зато смягчила обиду, особенно при виде разъяренного Горация.

А вот отказы Тони Бучера были такими мягкими и учтивыми, что почти не отличались от согласий – разве что вместе с ними возвращалась рукопись. В том же доггереле, где я высмеивал отказы Горация, в третьем куплете я высмеял и Тони. Куплет следующий:

Друг мой Айзек, твой рассказ

Увлек меня тотчас.

Так гладко,

И в достатке

В нем славных, чудных фраз.

Я без оглядки

В загадки

И мир был

Погружен.

Вдобавок

И сюжетом,

И этим

Сильным слогом

Я сражен.

Несладко,

Почти гадко

Здесь сказать,

Что надо кой-какие мелочи убрать.

Так, пустячок,

Всего штришок,

Черкнешь разок —

И хорошо.

Добавлю я,

И не тая:

Ты молодец,

И сей конец

Пронзил меня

От ног до головы.

P. S.

Скажу еще как есть

(И знаю, это стресс),

Рассказ приложен здесь к письму, увы.

Если у Тони и был недостаток, так это, что иногда он неприлично долго разбирался с рукописями. Это обычная жалоба писателей на редакторов, но вообще-то задержку понять можно. Редакторы даже маленьких фантастических журналов получают рассказы в огромных количествах, в основном от неизвестных и начинающих авторов (так называемый «самотек»). В больших глянцевых журналах есть «ридеры», чья единственная задача – просматривать рукописи и быстро отсеивать бесперспективные варианты, чтобы редактору приходилось читать только те немногие, у которых есть хотя бы отдаленная надежда на публикацию.

Но в фантастических журналах разбирать самотек часто приходится самому редактору. Можете себе представить, как замыливается глаз после сотен непригодных текстов. Настает момент, когда читать уже больно, но надо – на случай, если где-то