Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Скажу еще несколько слов на эту тему…

В нон-фикшне писать выше головы гораздо труднее. На мой взгляд, ближе всего я к этому подошел в статье «Священный поэт» («A Sacred Poet») в сентябрьском F&SF 1987 года. Обычно я в таких статьях рассуждаю на научную тему, но в тот раз двинулся в ином направлении. Тогда я как раз поспорил с ученым, которого считал узколобым, и в результате решил написать статью о поэзии.

Я не такой дурак, чтобы мнить, будто в состоянии что-то сказать о литературном качестве поэзии. Мне просто хотелось написать о стихах, которые трогали людей и влияли на их действия. Например, начал я с Оливера Уэнделла Холмса и его стихотворения «Старый броненосец» («Old Ironsides») вызвавшего бурю общественных протестов против отправки корабля на слом, – стихотворения, благодаря которому этот корабль существует и поныне.

Я боялся, что получу прохладные письма в духе: «Пиши-ка лучше про науку, Азимов. Гуманитарий из тебя никакой». Но нет! На меня обрушился поток писем больше, чем из-за любой другой статьи, и все до единого – одобрительные. Даже ни одного критика.

82. Прощай, фантастика

Я уже много рассказывал о 1950-х, десятилетии моих главных фантастических побед. Потому странно, что с концом 1950-х я перестал и работать в жанре.

После «Уродливого мальчугана» я просто как будто иссяк – по крайней мере, частично. Я уже говорил, что иногда фантасты исписываются. Обычно, на мой взгляд, на это уходит десять лет. В моем случае – двадцать. Но почему? Я и сам об этом часто задумывался.

Во-первых, я отдалился от Кэмпбелла и его странных идей. Еще я отстранился от Горация Голда и не считал надежным рынком F&SF. Я устал писать даже романы. В 1958-м начал третий роман о роботах, довольно быстро увяз и не мог заставить себя продолжать. Потом еще много лет я убеждал Doubleday забрать аванс в 2000 долларов, выданный за него.

Во-вторых, еще когда я писал «Уродливого мальчугана», Советский Союз запустил первый искусственный спутник Земли и вогнал Соединенные Штаты в панику – они боялись отстать в гонке технологий. Мне казалось, что необходимо писать научные книги для общественности и просвещать американцев.

Поэтому не подумайте, я не страдал от писательского блока. Я просто сменил основное направление. Работал я не меньше прежнего, все те же долгие часы, что и всегда, но около двадцати лет писал не художественную, а научно-популярную литературу.

И не без переживаний. Зная, что мой главный источник денег – художественная литература, я ожидал резкого снижения ежегодного дохода – как раз когда не мог рассчитывать на постоянную зарплату от школы. Я пытался себе втолковать, что научпоп – это патриотично, а ради патриотизма надо быть готовым и пострадать, но, если честно, это не очень успокаивало.

Впрочем, все вышло не так, как я ожидал. Во-первых, писать научпоп куда проще и интереснее, чем фантастику, а значит, как раз этим мне и стоило заняться, став писателем на полную ставку. Если бы я писал фантастику на полную ставку, тогда бы наверняка надорвался.

А кроме того, стоило мне подумать, что надо бы писать о науке для общественности, как издатели решили, что надо бы выпускать такие книги. В результате они сметали все, что я писал, при том что я писал на полной скорости. Доход не упал, а резко возрос.

Поразился ли я? Не то слово.

Но не все было столь радужно. После моего ухода с фантастикой случилось то же, что и с химией, пока я тратил время на работу в NAES и службу в армии. Произошла революция.

В конце концов, в фантастике, как и в любой другой сфере, есть мода. В первые лет десять журнальная фантастика ориентировалась на действие. Многие рассказы были, по сути, вестернами на Марсе, так сказать, и писали их авторы, ничего не смыслившие в науке.

С 1938 года все перевернул Кэмпбелл. Он настаивал, чтобы героями стали настоящие ученые и инженеры, которые говорят как живые люди. Сюжеты основывались на идеях и загадках, и мне это давалось особенно хорошо.

Думаю, я даже лучше Хайнлайна (ему никто не указ) воплотил все, о чем мечтал Кэмпбелл. Рассказы о роботах и еще в более значительной степени цикл «Основание» были его детищами, и фантасты в 1940-е и 1950-е, сознательно или подсознательно, пытались следовать моему примеру.

Но потом пришли 1960-е – и снова настали радикальные перемены. Выросло новое поколение фантастов. Телевидение прикончило обычные литературные журналы. Новые писатели лишились своего естественного рынка и переключились на научную фантастику, потому что она пережила напор телевидения. Они принесли то, что потом назвали «Новой волной». Стали появляться истории, насыщенные эмоциями и стилистическими экспериментами, а также откровенно сюрреалистические и непонятные вещи.

Словом, фантастика стала совершено «неазимовской», и я радовался, что чутье подсказало мне оставить жанр. Куда лучше уйти добровольно, чем когда тебя изгоняют как устаревшего.

Еще я горько думал, что не смог бы вернуться, даже если бы захотел. Жанр оставил меня позади, как оставила позади химия с приходом магнитного резонанса и квантовой механики.

83. The Magazine of Fantasy and Science Fiction

Но тут случилось странное. Хоть я и не писал фантастику в 1960-х, я все же остался в большой тройке – отчасти потому, что продолжали продаваться мои романы, отчасти благодаря публикациям в антологиях. Но самая важная причина связана с решением, принятым с конкретной целью – и она, о чудо, оказалась достигнута. (Обычно у меня не настолько точный прицел.)

Все произошло при помощи Роберта Парка Миллса, сперва ответственного редактора F&SF, потом, начиная с сентября 1968-го, – главного редактора, заменившего Тони Бучера. Бобби Миллс был высоким и нескладным, с угловатой челюстью, выпиравшей с обеих сторон прямо под ушами. Он тоже из тех, кто говорил медленно и тихо. Миллс родился в 1920-м, и у нас с ним, как и с Фредом Полом, разница в возрасте всего в пару недель.

В 1957-м у F&SF появился сестринский журнал. Он назывался Venture Science Fiction («Приключенческая научная фантастика»), а Боба Миллса назначили редактором. В стремлении внедрить что-нибудь новенькое он попросил меня вести регулярную колонку о науке.

Я и так время от времени писал нон-фикшн для ASF, но меня это не удовлетворяло. Кэмпбелл не давал полную свободу действий – он четко представлял себе, какие статьи хочет, и порой отвергал мои варианты.

В