Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Писатели не всегда осознают физические и психологические трудности работы с самотеком. Иногда не понимают, что не к каждому из великого множества отказов неизвестным писателям можно приложить письмо с подробным разбором недостатков. Иногда в настоящем отказе нужно сказать: «У вас не видно никакого писательского таланта», – а редакторы ненавидят так говорить. Вот почему прилагается формальный отказ – пустой и неинформативный.

Я в качестве номинального редактора журнала (до этого я еще дойду) получаю письма с жалобами, что, когда я еще сам был новичком, Кэмпбелл писал мне длинные полезные письма. Почему же я не хочу помочь начинающим?

Ну, во-первых, у Кэмпбелла была великая миссия в жизни – посылать длинные письма (и не всегда, кстати, полезные), а у меня – нет. Во-вторых, он писал только многообещающим писателям. А очень, очень значительное большинство получало те же формальные отписки, как и от любого другого редактора.

Иногда начинающие даже не понимают необходимости прикладывать конверт с маркой и обратным адресом на случай отказа.

Однажды я, как редактор, получил письмо от разгневанного новичка, который спрашивал, неужели он не стоит даже грошовой суммы на марку. Я ответил, что, разумеется, стоит, но нам каждую неделю приходится возвращать сотни рукописей, почтовые расходы быстро станут невыносимыми. Куда проще, сказал я, чтобы каждый писатель сам оплачивал расходы на отказ, а не заставлял тратиться журнал. Ответа я, конечно, не получил.

Я очень уважал Тони Бучера, как и все, но единственный случай, когда мне удалось содержательно с ним пообщаться, – это конвенция 1955 года, где он вел банкет. Он опечалил всех нас смертью в 1968 году, всего в пятьдесят семь лет. На редакторском посту его сменил ответственный редактор Роберт Парк Миллс, о котором я расскажу позже.

77. Рэндалл Гаррет

Я встречался с Рэндаллом Гарретом и раньше, но по-настоящему с ним познакомился на Кливлендской конвенции. За те дни мы стали закадычными друзьями.

Он был на семь лет младше меня, чуть повыше и (как и я в то время) заметно полноват. Но мы с ним были одинаково дружелюбными и шумными экстравертами. С той лишь разницей, что он много пил, а я не пил вообще, но, когда мы куролесили вместе, разницы никто не видел. Мы были так похожи внешностью и поведением, что однажды, когда оба вышли на сцену на фантастической конвенции, убийственно язвительный Харлан Эллисон выкрикнул: «А вот и они: Труляля и Траляля».

А я крикнул в ответ: «Встань между нами, Харлан, будешь дефисом».

Я называл Рэндалла Рэнди, но под конец жизни он настаивал на обращении Рэндалл, и я прислушался к его пожеланию. В 1950-х Рэндалл был невероятно плодовитым автором рассказов, они так и текли рекой под разными псевдонимами, хотя особого внимания заслуживают немногие.

Он был остер на язык и устрашающе умен. Писал отменные юмористические стихи – бесконечно лучше, чем получалось у меня. Он и песни Гилберта и Салливана пел лучше меня. Еще умел лепить из глины практически вылитые копии персонажей из комикса «Пого».

Он из всех моих знакомых, пожалуй, идеальнейший пример сверходаренного человека, который попросту зарыл таланты в землю. Отчасти, думаю, из-за алкоголизма, а отчасти потому, что таланты были настолько разномастные, что он не мог определиться, какой развивать.

Однажды мне сказала знакомая редактор:

– Не выношу Рэндалла. Он громкий, не затыкается и постоянно флиртует с женщинами.

Я смущенно ответил:

– Но это же в точности я!

– Не совсем! – ответила она. – Ты умеешь выключаться.

Истинному пуританину не приходится выбирать поведение. Он всегда трезв, серьезен и осуждает веселье. Алкоголику тоже выбирать не приходится. Он всегда веселый, разбитной и придурковатый. Но мне выбирать приходится – быть веселым или серьезным, под стать ситуации.

Неспособность Рэндалла «выключаться» дорого ему обошлась. Его не принимали всерьез, хотя он того заслуживал.

В итоге он переехал в Калифорнию, и я потерял с ним связь. Но еще одна встреча состоялась. В декабре 1978 года я приезжал в Калифорнию. (Да, сложно поверить, но я до этого еще дойду.) 12 декабря я выступал с речью в Сан-Хосе, и на нее пришел Рэндалл.

Я вещал врачам и юристам о будущем медицины и много рассказывал о клонах. (Тут надо понимать, хотя в речи я об этом не упомянул, что клон человека – того же пола, что и сам человек. Но, понятно, у мужчин есть хромосомы X и Y, а у женщин – две хромосомы Х. Следовательно, если хромосому Y у клона-мужчины заменить на X, он станет женщиной.)

Во время моей долгой речи о клонах Рэндалл молча подошел к кафедре и положил передо мной бумажку. Я прочитал ее, не отвлекаясь (не так просто, как можно подумать), и сразу понял, что это юмористические стихи о клонах на мелодию «Home on the Range»[73]. И пропел их под завершение, вызвав бурю аплодисментов.

В итоге я написал еще четыре строфы и исполнял так называемую «Песню о клонах» бессчетное количество раз на многочисленных мероприятиях. Я уже писал юмористические стихи, но ни одни не снискали такой популярности, как «Песня о клонах». И в этом нет ничего удивительного, ведь придумал их Рэндалл, а не я. Вот, если вам интересно, слова песни:

(1) О, мне нужен клон,

Из генов моих рожден,

И сменить бы ему «уай» на «экс»:

Парочка хромосом —

И мой маленький клон

Во мне пробудит рефлекс.

(Припев) Ты она, а не он,

Раз сменили тебе «уай» на «экс».

И когда мы вдвоем,

Я и мой клон,

У нас в мыслях будет лишь секс.

(2) «О, мне нужен клон» —

Мой слышится стон.

Клон из генов моих рожден.

Коль она «экс»-«экс»

И любит секс,

О, мы с ней позабудем про сон.

(3) Как я благословлен,

И навеки смятен

Красой моей маленькой «экс».

Так вопрос сей решен —

Мы вдвоем обретем

Инцест лучше, чем Oedipus Rex[74].

(4) Здесь протест лишь у тех,

Кто не любит утех.

Чем сей секс заслужил резкий тон?

Вы поймите меня:

Раз мы оба есть я,

Я один, коли даже вдвоем.

(5) А