Истоки национализма - Каспар Хирши

протестанты могли представить свой собственный народ как «народ Израиля», «избранный народ» или «сад Эдемский», в противовес инородцам, представляющимся как «Вавилон», «Антихрист» или другое библейское зло.

Таким образом, конфессионализация позволила возобновить двуполярное противостояние между некоторыми европейскими государствами. Политическая пропаганда, конструировавшая такую сакрализованную двуполярность, оказывалась особенно практически полезной во время войны с иностранной державой (в идеале – другой конфессии), поскольку фокусировала религиозную и националистическую агрессию на одном противнике. Национальные дискурсы в Англии и Испании во время Англо-испанской войны (1585–1604), вероятно, являются лучшим примером такого процесса.

Так конфессионализация временно устранила многополярность национализма? Я так не думаю. С одной стороны, сакрализация нации сама по себе была многополярным процессом, создающим не один, а несколько Новых Израилей, которые копировали, а иногда и боролись друг с другом. Особенно интересным в этом отношении является умножение «Божьих земель» в Британской империи, начиная с Новой Англии в XVII в. и заканчивая Новой Зеландией в XIX в. – и каждый раз оспаривая притязания самой Британии на роль истинной протестантской нации.

С другой стороны, динамика европейской политики едва ли допускала стабильные и долгосрочные биполярные оппозиции. Даже в период пика конфессионального фундаментализма в первой половине XVII в. на политические противостояния продолжали влиять и другие факторы. Вероятно, важнейшим из них были продолжающиеся попытки нескольких европейских государств добиться имперского господства, за которыми последовало многополярное перераспределение сил. Благодаря колониальной экспансии в раннюю современную эпоху этот механизм уже не ограничивался Европой.

Вскоре он стал еще более доминирующим в европейских колониях, отчасти потому, что они были менее затронуты конфессионализацией.

Таким образом, колониализм раннего Нового времени можно рассматривать как первый из двух этапов глобализации наций и национализма. В то время как первый шаг привел к глобальной конкуренции между европейскими странами, второй шаг, начавшийся с движениями за независимость в Латинской Америке около 1800 г., вел уже к многополярности наций по всему миру. Идеологическая гибкость национализма позволила в большинстве колоний интегрировать в европейские структурные рамки местные традиции. Тем не менее, приняв националистический дискурс, колонизированные неизбежно должны были начать играть с колонизаторами в их собственную игру. Поэтому, даже освободившись от европейского господства, новоиспеченные нации от Америки до Африки и Азии оставались под сильным влиянием европейской политической культуры.

Религиозный фундаментализм конфессиональной эпохи переплетался с современным ему национализмом и способствовал его успеху. Протестанты и католики трансформировали и интенсифицировали массовую коммуникацию, публикуя летучие листки, листовки и небольшие книги, издаваемые большими тиражами и распространяемые по институционализированным каналам. Они произвели революцию в визуальном представлении конфессионального сообщества с помощью разнообразнейших инструментов, таких как гравюры на дереве, зрелища и парады. И они же создали образовательную систему, способную внушить молодым душам основные принципы конфессиональной веры.

Таким образом, конфессионализм обеспечил большую часть пропагандистских средств, символических инструментов и педагогических методов, которые впоследствии использовали националисты, чтобы превратить элитарный дискурс своих предшественников в массовое движение.

Поскольку современность стала эпохой популизма, как никакая иная, национализм смог стать одной из самых мощных политических сил. Таким образом, если история до Реформации имеет решающее значение для понимания истоков национализма, то конфессиональная эпоха важна (но отнюдь не достаточна) для понимания влияния и обличья современного национализма.

10.2. Современное наследие древнего государственного мужа

Одна из главных целей этой книги – показать, насколько формирование национализма было связано со сложным наследием греческой – и особенно римской – Античности. Это наследие во многом противоречило христианским догмам и не поддавалось сакрализации. Таким образом, в конфессиональную эпоху оно имело ограниченную пользу для религиозных фундаменталистов, но служило интересам умеренных и скептиков. Однако получило новый импульс, как только конфессиональный фундаментализм утратил свою власть над европейской политической культурой во второй половине XVII в.

Ключевым компонентом римского наследия была роль ученого политика, возложенная прежде всего Цицероном (см. рис. 13). В главе 7 я проследил трансформацию этой роли в эпоху Возрождения и проанализировал ее значение для гуманистического национализма. В следующих параграфах я хотел бы рассказать о том, как та же роль была вновь воспринята и преобразована в эпоху Просвещения – и как она связана с модернизированной концепцией нации.

Рис. 13. Этот портрет Цицерона XVII в. работы Ханса Витдока заявлен как копия «античного мраморного [бюста]», что не совсем верно. Это копия рисунка Питера Пауля Рубенса, в мастерской которого работал Витдок. Учитывая, что и античный мраморный бюст был так же создан по образцу более ранней статуи, эта гравюра фактически является копией копии копии. Последовательные преобразования, происходившие в этом процессе, могут объяснить, почему «Цицерон» Витдока мало похож на античные изображения Цицерона. Morphart Creation / Shutterstock.com. Общественное достояние

В феврале 1775 г. в Париже состоялось публичное заседание Французской академии. Кульминацией мероприятия стала инаугурационная речь новоизбранного члена этого эксклюзивного клуба, который до тех пор зарабатывал себе репутацию среди литераторов не научными или литературными трудами, а скорее официальным вмешательством в книжный рынок. Это был Кретьен Гийом де Ламуаньон де Мальзерб (1721–1794), бывший директор библиотеки, который в 1750–1763 гг. использовал свою ответственность за государственную цензуру и лицензирование, чтобы защитить редакторов Encyclopе́die («Энциклопедия, или Систематический словарь наук, искусств и ремесел»)[469] и авторов, внесших в нее свой вклад.

В своем обращении Мальзерб попытался описать – как гражданин – место образования в различных сферах жизни государства. После нескольких вступительных замечаний он заметил, что публикой его времени «двигало жадное любопытство к вещам, которые когда-то были ей совершенно безразличны». В ее среде Мальзерб увидел появление нового суда, независимого от всех властей и уважаемого всеми властями. Этот трибунал не имел границ судебной власти; он был «суверенным судьей над всеми судьями мира». Его служащими были те, «кто обладает талантом наставлять людей и вдохновлять их, – литераторы, одним словом». Они, по словам Малезьерба, были «для рассеянной публики теми, кем были ораторы Рима и Афин для народного собрания»[470].

Однако, в отличие от большинства гуманистов эпохи Возрождения, Мальзерб прекрасно понимал, при каких обстоятельствах просвещенные мыслители играли политическую роль Демосфена и Цицерона. Он использовал это понимание для создания нового просветительского мифа об ученом как высшем политическом деятеле и обладателе власти. В то время как ученые политики Античности, объяснял он, выступали перед физически присутствующей публикой, современные литераторы, благодаря печатному станку, писали для абстрактного сообщества граждан – «для всей нации» (la nation entière). Это техническое преимущество, по мнению Мальзерба, сделало мыслителей Просвещения гораздо более влиятельными, чем их интеллектуальные предшественники, хотя они и не пользовались политическими правами римских граждан. Они компенсировали этот недостаток более широким охватом общественности и более высоким