Истоки национализма - Каспар Хирши

своего предсказания он дал нелестное описание саксонского центра Реформации, Виттенберга. Посетители «жалкого, бедного, грязного городка» найдут там «не что иное, как лютеранские – т. е. грязные – дома, неопрятные переулки, дорожки и улицы, сплошь полные дерьма, варварский народ (barbarisch volck), занятый только пивными драками, и алчных торговцев»[456].

Говоря голосом Матери-Рима, Кохлей пришел к выводу, что внутреннее вырождение Германии должно быть остановлено любыми средствами, если будет необходимо – вмешательством извне. Наполовину угрожая, наполовину успокаивая, Рим говорил своей дочери, Германии, что она не сможет «быть равнодушной к [ее] страданиям», видя, как ее «члены убивают, сжигают и разоряют друг друга в борьбе, как они уничтожают тела, имущество и достоинство друг друга»[457].

Соединяя образы варварства и национального самоистребления в ходе гражданской войны, речи Кохлея, сделали его едва ли не пророком после жестокого подавления Крестьянской войны в 1525 г. С точки зрения католиков, крестьяне были жертвами Лютера на всем пути от мятежа до резни. Их заманили в бунт туманными обещаниями реформатора о свободе, а затем по его же приказу устроили резню.

Для Кохлея Крестьянская война стала подтверждением того, «что мы, немцы, отныне по праву прослывем у других народов сумасшедшими и безумцами»[458]. Он описывал эти события как гражданскую войну в Германии, развязанную «дерзким и безрассудным монахом» в Виттенберге. Лютера «наше общее отечество, которое до сих пор наслаждалось великими почестями <..> обречено гневу и наказанию Божию <..> и вот, немцы ополчаются против немцев, брат сражается с братом, друг против друга, город против города». Самый страшный враг Германии исходил изнутри страны: «Какой турок или какой могущественный народ, – риторически вопрошал Кохлей, – мог бы всеми своими силами причинить Германии столько вреда, сколько мы причинили сейчас сами всего за четверть года?»[459]

Несколько других католических гуманистов, среди которых Иероним Эмзер и Томас Мурнер, использовали в своих работах схожий лексикон национального упадка и катастрофы[460]. Однако этого было недостаточно, чтобы обратить ситуацию – по крайней мере, риторически – в пользу лютеран и вернуть себе роль защитников немецкой нации. С самого начала католический национальный дискурс значительно отставал от протестантского как по величине, так и по охвату.

По иронии судьбы для Кохлея официальный Рим не позаботился об этой символической битве. В первые десятилетия Реформации курия не оказывала своим сторонникам из числа немецких гуманистов особой пропагандистской поддержки. Вместо того чтобы рекламировать себя как защитников немецкой нации, папа и его ближайшие советники предпочли пойти традиционным путем публичного осуждения и юридического преследования Лютера как еретика.

Однако главная причина хронической неспособности католицизма одержать верх в национальном дискурсе в Германии была связана не только с бесполезными стратегиями папской церкви. Начиная с Кохлея, большинство католических ученых, отстаивавших честь нации перед своими протестантскими соотечественниками, неизбежно «наступали на горло собственной песне», одновременно требуя повиновения Риму. То есть они взывали к чести нации, но при этом отказывали ее членам в полной свободе. Это было фундаментальное противоречие, у которого попросту не имелось решения. Оно способствовало стигматизации соотечественников-католиков как граждан под иностранным контролем – такая судьба постигла католиков раннего Нового времени не только в Германии, но и в других конфессионально расколотых странах, таких как Великобритания, Нидерланды и Швейцария.

9.3. Преемственность неконфессионального национального дискурса

Хотя Реформация внесла глубокий раскол в гуманистическое сообщество, многие дружеские связи были разорваны, а переписка прекращена, гуманистические исследования продолжались и в тени разногласий. Выжить удалось и национальному дискурсу без конфессионального подтекста. Однако те гуманисты, которые продолжали этот дискурс, должны были вести споры осторожно, чтобы не оказаться втянутыми в конфессиональный конфликт. Поэтому они предпочитали такие формы обучения, которые позволяли скрыть их собственные убеждения. Одним из самых передовых методов маскировки стали филологические комментарии, будь то к изданиям классических авторов или к более ранним работам националистов-гуманистов. Выступая в роли филологических комментаторов, немногие гуманисты сумели компенсировать сокращение масштабов своего национального дискурса более высоким уровнем интеллектуальной сложности.

В Германии одним из таковых был Беатус Ренанус. Его филологические старания привели, в частности, к первому изданию Historia Romana («Римская история») Веллея Патеркула (ок. 19 г. до н. э. – 38 г.), новым изданиям сохранившихся работ Плиния и Тацита и наиболее полному собранию сочинений Эразма Роттердамского, опубликованному вскоре после его смерти. Еще одним продуктом его сравнительной текстологии стали Rerum Germanicarum libri tres («История Германии в трех книгах») 1531 г., которые охватывают примерно первое тысячелетие нашей эры.

Хотя целью историографии Ренануса по-прежнему оставалось документирование и повышение чести германской нации, его средства достижения этой цели стали гораздо более изощренными. Тщательный анализ античных источников не позволил ему объявить германским триумфом любую стычку, выигранную северными варварами[461]. Знакомство с Тацитом позволило ему понять сложный смысл термина «германская свобода» и осознать прерывистость политической конституции, которую он описывал[462]. Знание раннесредневековой истории заставило его отказаться от образа Германии как страны, свободной от иноземных завоевателей, а немцев – как народа, не запятнанного чужой кровью[463]. А критическая оценка франков помогла ему отказаться от теории translatio imperii, поставить под сомнение статус Карла Великого как немецкого героя и датировать начало «германского королевства под названием “Римская империя”» почти двумя столетиями позже, во времена правления Оттона I[464]. Другими словами, хотя Ренанус намеревался лишь реконструировать националистический взгляд на немецкую историю, на самом деле он в значительной степени деконструировал ее, руководствуясь своим филологическим мастерством.

Эльзасский филолог также был одним из первых, кто переиздал националистические трактаты предыдущих поколений немецких гуманистов. В 1532 г., всего через год после выхода в свет своей Rerum Germanicarum, Ренанус публикует второе издание Epitome Rerum Germanicarum («Краткая история Германии») Вимпфелинга – труд, впервые вышедший в 1505 г. К этому современному тексту он проявил намного меньше уважения по сравнению со своим трепетным отношением к античной литературе. Он существенно переработал собственное издание Вимпфелинга как по стилю, так и по содержанию, явно рассматривая его как незаконченную работу. В последующих изданиях Epitome – их было по меньшей мере три во второй половине XVI и одно в XVII в. – преобладала именно эта переработанная версия Ренануса.

История более поздних изданий гуманистических работ является хорошим показателем преемственности неконфессионального национального дискурса в ранний период Нового времени. Хотя некоторые националистические тексты, написанные до Реформации, также могли быть использованы в конфессиональных целях, наиболее примечательный проект редактирования был в значительной степени продиктован неконфессиональной повесткой дня. В начале 1570-х гг. юрист Симон Шард (1535–1573), асессор Имперского камерного суда (Reichskammergericht), подготовил четырехтомное собрание сочинений по истории Германии с древнейших